— Мам, Кэти просто сбегает от неудобного разговора, — лукаво ухмыльнулась Тонкс, подмигнув подруге. — Она забыла, когда в последний раз надевала каблуки. Боится, что разучилась.
— Именно! А ты их не носила с тех самых пор, как в четырнадцать стащила мои новые лаковые туфли и пыталась сделать из них ходули, — парировала Кэтрин, показывая Доре кончик языка. — Это же был подарок от Августа. Скандал был на весь квартал.
— Ох, знала бы я тогда, что эта отрыжка гринделоу…
— Нимфадора! – гнев Андромеды всегда звучал как заклинание.
— Все-все, мамуль, извини, — Тонкс скомкано помахала рукой, но глаза ее весело искрились. — Слушаюсь и повинуюсь.
— Я согласна, что мистер Ван — человек крайне сомнительных качеств, но давай обойдемся без крепких выражений на моей кухне. Хотя… — Андромеда снова покрутила ложкой, и на ее губах дрогнула едва заметная улыбка. — Что-то точное в этом сравнении, к сожалению, есть.
Кэтрин обняла высокую спинку стула, положив подбородок на теплое дерево. Уютная, пропахшая корицей и ванилью кухня всегда была для нее островком безмятежности. Особенно теми долгими зимними каникулами, когда она оставалась здесь совсем одна.
В девять лет она впервые осталась у крестных на всю зиму. А потом отец, бледный и постаревший за несколько недель, сказал ей на прощание у камина: «Мама и Карл теперь в безопасности. Все будет хорошо, Кэтрин». Она не помнила весну того года — только бесконечные дни в этом доме, где Андромеда учила ее вязать и вышивать заклинательные руны на салфетках, а Тэдд по вечерам читал вслух старые волшебные сказки про папу-медведя и медвежат. Отец тогда почти не бывал дома, пропадая в долгих и опасных командировках, а возвращаясь все время проводил на службе, и Кэтрин быстро научилась тихому одиночеству.
Именно тогда крестный подарил ей первый набор юного зельевара. Она могла часами сидеть в углу гостиной, склонившись над своим крошечным котелком, смешивая яркие, абсолютно безопасные субстанции и чувствуя, как тревога отступает перед магией точных пропорций и предсказуемых реакций.
В десять лет она осталась у Тонксов уже на целый год. Отца срочно отправили куда-то далеко на юг — то ли в Африку, то ли в Южную Америку, — и семья Тонксов стала ее настоящей, любящей семьей. Маленькая Дора, ходила за ней хвостиком, вовлекая в безумные проделки и болтая без умолку, пока Кэтрин пыталась разобраться в сложных анатомических атласах, оставленных отцом. Видя это, Тэдд достал с полки другие книги — с яркими, понятными ребенку иллюстрациями, и начал терпеливо объяснять ей, как устроен человеческий организм, проводя параллели с магией, которую она уже пыталась понимать.
Той осенью именно крестные проводили ее на вокзал Кингс-Кросс. Андромеда, пряча слезы, застегнула ей все пуговицы на новом пальто и поцеловала в обе щеки, прошептав: «Мы так тобой гордимся». Дора, тогда еще маленькая и большеглазая, повисла у нее на шее, умоляя писать каждый день и подробно описывать «всех-всех привидений и все-все замковые секреты», хотя сама едва умела читать. Тэдд крепко сжал ее плечо и сунул в руку сверток с домашним печеньем «на первое время».
Получая редкие, обрывистые письма от отца, Кэтрин почти не могла представить его рядом. Как она описала бы ему свой первый урок по зельеварению, где она единственная добилась идеально перламутрового отлива? Или свой первый полет на метле, с которой свалилась в первые же десять минут, получив насмешки и утешительную шоколадную лягушку от мадам Трюк? Как рассказала бы о первом увиденном гринделоу на уроке Защиты от темных сил или о захватывающем дух увиденном первом матче по квиддичу?
Она писала обо всем этом в длинных, подробных письмах Тэдду и Андромеде. И ее крестная аккуратно складывала их в большую красную коробку. Этот дом, эта кухня, эти люди были ее настоящим тылом. Тихим, прочным и неизменным местом, в которое можно было вернуться, когда внешний мир становился слишком громким, слишком опасным и слишком одиноким.
Кэтрин, подперев подбородок, внимательнее всмотрелась в черты лица Андромеды. Она искала это — отголоски той самой породы, той крови, что текла и в жилах Сириуса. И они проступали сквозь теплоту и уют кухни, словно стальной контур сквозь мягкий карандашный набросок.