Вот это — высокие, резко очерченные скулы, которые так ясно видны, когда Андромеда наклонялась к пирогу. Не мягкие, округлые, а именно что резкие, создающие ту аристократическую строгость линий, которую не могли скрыть даже простые одежды и добрые морщинки у глаз. Такие же были у него, делающие его лицо одновременно прекрасным и неуловимо холодным, даже в самые мягкие моменты.
А брови — темные, идеально очерченные дуги, не нуждающиеся в карандаше. Они придавали ее взгляду глубину, пронзительность, даже когда она с нежностью смотрела на дочь или крестницу. У Сириуса они были такими же — выразительными, мгновенно сходящимися в суровой складке гнева или насмешки.
И самое главное — губы. Не тонкие, как у многих Блэков на портретах и фотографиях с их вечными гримасами презрения, но с четким, твердым контуром. Они складывались в ту же самую линию непреклонной воли, которую Кэтрин видела на лице Сириуса, когда он принимал какое-то свое, окончательное решение, против которого нельзя было спорить. У Андромеды эта воля была направлена на защиту своего дома, своей семьи, своего тихого счастья. У него… у него она была сломлена и перекована в оружие против всего мира, что его создал.
Но в глазах не было ничего общего. Глаза Андромеды были теплыми, как спелый мед, полными терпения и какой-то материнской силы. В его же — даже в те редкие моменты, когда в них появлялась ласка, страсть, — всегда бушевала буря: ярость, боль, отчаянная, лихорадочная надежда.
Кэтрин отвела взгляд, внезапно осознав, что засмотрелась. Она увидела общее — тот самый стальной каркас, ту кость, что не спутаешь. Но затем она увидела и пропасть. Один и тот же благородный металл, но в одном случае отполированный до мягкого, теплого блеска любовью и семьей, а в другом — погнутый, иссеченный царапинами, раскаленный докрасна ненавистью и горем и закаленный в ледяной воде одиночества.
Они были из одного дома, из одной крови. Но он был тенью того, чем она могла бы стать, оставшись там. А она — напоминанием о том, чем он мог бы быть, если бы его вовремя забрали из той проклятой клетки.
Кэт поднялась со стула, потягиваясь и поправляя рукава почти невесомого мохерового свитера.
- Тетя, я все-таки схожу посмотреть бумаги.
Андромеда кивнула, не отрываясь от нарезки яблок, а Нимфадора весело ей подмигнула, продолжив рассказывать матери о каком-то курьезном просчете департамента спорта.
Кабинет Тэдда всегда казался Кэтрин огромной библиотекой из сказки, куда герой находит тайный проход и обнаруживает сокровища, ждущие своего часа. На деле это была уютная, просторная комната с большим окном и шкафами темного дерева, до потолка заставленными книгами. Невольно вспомнив заставленную книгами на полу, подоконнике и грубо сколоченных полках мансарду Римуса, Кэт улыбнулась с теплотой внутри. В сознании всплыла услышанная где-то фраза: «девушка всегда ищет мужчину, похожего на своего отца». Ну, разумеется… В воображении возникло смущенное лицо Римуса в ответ на очередную бесцеремонность Тонкс, и Кэт тихо рассмеялась.
С силой потянув один из больших тугих ящиков бюро, она отмахнулась от облачка пыли. Здесь явно давно не заглядывали. Перебирая пальцами стопки пожелтевших конвертов, Кэтрин с ностальгической улыбкой живо представляла, как крестный со скрупулезностью педанта раскладывает корреспонденцию по своей таинственной логической системе, чтобы потом в нужный момент извлечь именно то, что требуется.
Один ящик, второй… В третьем по счету Кэт наткнулась на аккуратные ряды почти не тронутых временем конвертов. Перебрав несколько, девушка замерла. Идеально знакомым отрывистым почерком на них было выведено: «Мисс Кэтрин Кейм». Достав один бланк, она с каким-то внутренним трепетом развернула его.
Лист был почти пуст. За исключением одной-единственной фразы, красовавшейся внизу размашистым, твердым почерком: «Горжусь тобой. Папа».
Второй конверт. Тот же бланк. Та же подпись: «Дорогая Кэтрин. Горжусь тобой. Папа».
Третий. «Дорогая моя Кэтрин, обнимаю тебя. Папа». И — большое, зияющее пустое пространство выше, будто ждущее долгого, подробного письма, которое так и не было написано.
В руках зародилась и потекла вверх, к предплечьям, мелкая, предательская дрожь. Она перебирала эти лаконичные послания, одно за другим, и с каждым новым «горжусь тобой» в груди что-то сжималось все больнее.