И, наконец… Гарри Поттер и Парвати Патил.
Кэтрин почувствовала, как ее сердце сжалось от чего-то среднего между жалостью и нежностью. Гарри выглядел абсолютно несчастным, зажатым в слишком тесных мантиях. Его поза кричала о желании провалиться сквозь землю. Парвати, красивая и смущенная, старалась изо всех сил, но ее усилия разбивались о каменную неподвижность его плеча. Их танец был не столько танцем, сколько серией осторожных, неуклюжих шажков и почти полным отсутствием зрительного контакта.
Тень колонны была прохладным убежищем, но внезапно Кэтрин почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Это было не от холода камня. Это было чувство пристального, неотрывного внимания, тяжелого и колючего, как грубая шерсть.
Она медленно, стараясь не выдать внезапной напряженности, повернула голову. И встретилась взглядом с Аластором Грюмом. Вернее, не с ним — с его магическим глазом. Обычный был неподвижен и мутен, устремлен куда-то в толпу. Но синий, обычно бешено вращающийся зрачок был прикован к ней с гипнотической, пугающей интенсивностью.
Он не просто смотрел. Он сканировал ее. В его взгляде не было ни любопытства, ни обычной для него паранойи, обращенной на всех сразу. Была холодная, аналитическая оценка. Так смотрят на потенциальную угрозу, на слабое место в обороне.
Кэтрин почувствовала себя под микроскопом. Ей стало физически не по себе. Она инстинктивно выпрямилась, желая казаться выше, прочнее.
И тогда его голос, грубый, как скрежет камня, прозвучал совсем рядом, заставив ее вздрогнуть.
— Прекрасный вечер, не правда ли, мисс Кейм? — он произнес это с какой-то неестественной, почти зловещей любезностью. — Для некоторых.
Она заставила себя ответить, надеясь, что голос не выдаст внезапной сухости во рту.
— Вечер соответствует мероприятию, профессор.
— О, соответствует, — он хрипло усмехнулся, и его магический глаз на секунду оторвался от нее, чтобы метнуться через весь зал, а затем снова впиться в нее с новой силой. — Особенно для наших… почетных гостей. Каркаров, я заметил, сегодня в ударе.
Сердце Кэтрин неприятно екнуло. Почему он говорит это именно мне?
— Весь вечер не сводит с кого-то глаз, — продолжал он, и его голос приобрел ядовитый, интимный оттенок. — Смотрит так… смакует. Словно старый кот у мышиной норы. Как будто высматривает слабинку. Или вспоминает старые обиды.
Он наклонился чуть ближе, и от него пахло пылью, старым кожаном и чем-то еще — горьким, лекарственным.
— Странно, но его взгляд постоянно возвращается к нашему медицинскому персоналу. — Магический глаз Грюма сверлил ее, не мигая. — Как будто ищет в чьих-то чертах… другого человека. Ваш отец, Генри Кейм, ведь был у него на особом счету, да? Один из тех, кто слишком активно мешал Пожирателям кружить свой хоровод. Каркаров любит отдавать старые долги. Особенно тем, кто не может ответить.
Лед сковал ее изнутри. Он не просто болтал. Он целился точно в незажившую рану, в самую больную точку ее памяти.
— Такие люди, как он, никогда не забывают лиц, мисс Кейм, — проскрипел Грюм почти шепотом. — И не прощают. А их месть имеет свойство… переходить по наследству. И падать на тех, кто даже не подозревает, за что его ненавидят.
Ее собственный взгляд, против ее воли, рванулся к группе болгар. И правда — ледяной, тяжелый взгляд Каркарова был направлен именно на нее. В его глазах читалось не просто любопытство — там было нечто старое, ядовитое, личное. Словно он видел не ее, а призрак за ее плечом. Призрак ее отца.
— Вам виднее, профессор, — ее собственный голос прозвучал чужим, приглушенным. Она больше не могла здесь стоять. Каждая секунда под его пронизывающим взглядом, отравленная его словами, была пыткой.
Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и зашагала прочь, не глядя на него. Спиной она чувствовала его тяжелый, довольный взгляд и ледяной укол ненависти директора Дурмстранга. Ей нужно было в тишину. В одиночество. Домой.
***
Кэтрин бежала. Не в панике, а с той стремительной, отрешенной грацией, с какой дикое животное уходит умирать в одиночестве. Замок остался позади — ослепительный, шумный, чужой. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть.