И тут она почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, испытующий, полный неприятного, почти хищного любопытства. Она медленно обернулась.
Игорь Каркаров стоял поодаль, прислонившись к дереву. Его тонкие губы были сложены в кривую, насмешливую улыбку. Поймав ее взгляд, он не отвел своих холодных глаз, а лишь улыбнулся чуть шире и направился к ней, его движения были плавными и вкрадчивыми, как у змеи.
— Мисс Кейм, — произнес он, и его маслянистый, с акцентом голос резал слух. — Какое беспокойство на вашем лице. Вам, как медику, должно быть известно — волнение плохой советчик.
Кэтрин выпрямилась во весь рост, встречая его взгляд ледяной вежливостью.
— Беспокойство — естественная реакция, когда жизни людей находятся в опасности, господин директор. Я полагаю, вы тоже разделяете эту озабоченность за своего чемпиона.
— Виктор крепкий мальчик. Лучший. Меня больше волнует... последующий уход. Будет ли оказан достаточный профиль медицинской помощи всем чемпионам сразу после их возвращения? Вода ледяная. Шок, переохлаждение... — Он прищурился, изучая ее. — Готовы ли вы к такому наплыву пациентов? Или ваша привязанность к одному из них заставит вас... пренебречь остальными?
Его слова были обернуты в фальшивую заботу, но каждый слог был отравлен ядом. Он не спрашивал о готовности — он намекал на ее непрофессионализм и предвзятость.
Внутри у Кэтрин все закипело, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она ответила четко и холодно, отчеканивая каждое слово:
— Больничное крыло Хогвартса всегда готово к любым непредвиденным обстоятельствам, господин Каркаров. Мадам Помфри и я будем оказывать помощь в соответствии с медицинскими протоколами, основанными на тяжести состояния пациентов, а не на их фамилиях или школе. Каждый получит все необходимое. Вы можете в этом не сомневаться.
Каркаров медленно, оценивающе кивнул, его взгляд скользнул по ее сжатым белым костяшкам пальцев, по напряженным плечам.
— О, я не сомневаюсь, — прошипел он. — Я просто... наблюдаю. Вы знаете, в Дурмстранге у нас ценят силу. Яростную, грубую силу. А здесь... — он сделал паузу, и его глаза сузились, — здесь я вижу другую. Тихую. Скрытную. Скользкую. Прячется за протоколами и правилами... но кусается не менее больно. Такая маленькая птичка... и такие острые коготки.
Его намек был прозрачен, как лед на озере. Он говорил не о медицине. Он говорил об обидах на ее отца, о той силе духа, которую он в ней чувствовал и которую ненавидел. Кэтрин не стала опускаться до его уровня. Она лишь подняла подбородок, и ее взгляд стал еще холоднее.
— Иногда именно маленькие птички знают, где спрятаны самые ядовитые шипы, господин директор. Если вы беспокоитесь о здоровье мистера Крама, лучше займите место на трибуне. Испытание скоро должно завершиться.
Она больше не смотрела на него, повернувшись спиной и снова уставившись на воду, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен.
Каркаров постоял еще мгновение, издал тихий, шипящий звук, похожий на смешок, и наконец отступил, растворившись в толпе зрителей. Кэтрин выдохнула, лишь теперь позволив себе сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Дрожь была уже не от холода. Она была от ярости и от осознания, что этот человек — не просто неприятный тип. Он — настоящая угроза. И он явно видел в ней не просто медика.
А на озере по-прежнему не было ни всплеска, ни движения. Только ледяная, безмолвная пустота.
***
Воздух в палатке был густым от запаха озерной тины, ледяной сырости и терпких целебных зелий. Хаос первого испытания сменился усталой, вымотанной тишиной, прерываемой лишь тяжелым дыханием и стуком зубов от остаточного холода.
Кэтрин двигалась между кушетками с привычной, выверенной эффективностью. Ее руки были теплыми и уверенными, а лицо — сосредоточенным маской профессионализма, за которой скрывалась буря облегчения.
Виктор Крам сидел прямо, мрачный и нелюдимый, как и всегда. Он молча позволил Кэтрин набросить на свои мощные плечи густое шерстяное одеяло и принять от нее флакон с согревающим зельем. Он кивнул коротко, односложно, и уставился в стену палатки, явно желая, чтобы его оставили в покое.
Седрик Диггори был его полной противоположностью. Его лицо все еще сияло от адреналина и собственной благородной удачи. Он улыбался, хоть и немного побледнев, и бодро заверял всех, что с ним все в порядке.