А потом — только тишина и всепоглощающая тьма.
Глава 25 Боль как доказательство жизни
Сознание вернулось к Кэтрин не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом. Сначала — запахи. Резкий, знакомый дух антисептика и зелий, сладковатый аромат лаванды, которую мадам Помфри всегда добавляла в успокоительные составы, и… что-то новое, горькое и металлическое, витавшее на заднем плане, словно привкус страха на языке.
Потом — звуки. Приглушенное потрескивание огня в камине, мерное тиканье часов где-то вдалеке и… ее собственное сердце, отдававшееся глухим, неровным стуком в висках.
И только потом — боль.
Она не была локализованной, как от раны или ушиба. Она была повсюду. Глухая, ноющая, разлитая по всему телу, как тяжелая, отравленная туча. Каждый мускул, каждое волокно ныло и пульсировало тупым, изматывающим воспоминанием.
Кэтрин попыталась приоткрыть глаза. Ресницы слиплись, веки были свинцовыми. С трудом разлепив их, она увидела расплывчатые очертания сводчатого потолка Больничного крыла. Свет из окна был мягким, рассветным.
Жива.
Мысль была простой и ясной, как капля воды.
Она попыталась приподняться на локтях, чтобы лучше осмотреться. Простой, привычный жест, который она проделывала тысячу раз. Тело ответило ей мучительной судорогой, из груди с болью вырвался крик.
Острая, жгучая волна, похожая на разряд электричества, пронзила ее от копчика до затылка. Спина выгнулась дугой сама по себе, мышцы живота сжались в твердый, болезненный комок. Силы мгновенно покинули ее, и она грузно рухнула обратно на подушки, беспомощная и ошеломленная мощью собственной немощи.
— Нет, нет, нет, моя дорогая, тише, тише, — тут же раздался знакомый, полный беспокойства голос прямо над ней.
Из тени у кровати возникла фигура мадам Помфри. Ее обычно строгое и собранное лицо было смягчено глубокой тревогой, а в глазах, за стеклами очков, светилась безграничная, почти материнская нежность.
— Не двигайтесь пока, — она говорила шепотом, каким говорят с ранеными птицами или испуганными детьми. Ее теплые, уверенные руки легли на плечи Кэтрин, не давая ей сделать новой попытки, мягко, но неотвратимо прижимая ее к матрасу. — Все хорошо. Вы в безопасности. Просто дышите. Глубоко и медленно. Вашим нервам нужно время, чтобы прийти в себя. Круциатус — это не шутки, даже короткое воздействие.
Каждое ее движение было выверенным, бережным, лишенным малейшей суеты. Одной рукой она продолжала удерживать Кэтрин, а другой достала со прикроватного столика небольшой хрустальный пузырек с дымящейся жемчужной жидкостью.
— Вот, пейте маленькими глотками, — она осторожно поднесла флакон к губам Кэтрин, поддерживая ее голову своей ладонью. Пальцы ее были удивительно мягкими и прохладными. — Это поможет успокоить нервные окончания. Болевые импульсы будут еще какое-то время пробегать по телу, но уже не так ощутимо.
Кэтрин послушно сделала несколько глотков. Зелье было безвкусным, но почти мгновенно по телу разлилась волна теплого, умиротворяющего спокойствия. Острые спазмы отступили, сменившись глубокой, всепроникающей слабостью.
Мадам Помфри не отходила от кровати. Она поправила одеяло, убедилась, что Кэтрин лежит удобно, смочила ей лоб и виски прохладной влажной салфеткой, пахнущей мятой.
— Вот так, хорошо, — она бормотала, больше для себя, чем для Кэтрин, ее руки постоянно что-то поправляли, гладили, успокаивали. — Все позади. Самое страшное позади. Я здесь, моя дорогая. Я никуда не уйду.
В ее заботе не было ничего показного или пафосного. Это была простая, безоговорочная, животворящая опека. Она видела не бывшую сотрудницу Министерства и не коллегу. Она видела раненую девочку, которую нужно было собрать по кусочкам.
— Кто… — попыталась спросить Кэтрин, но голос был хриплым шепотом.
— Тссс, — мгновенно остановила ее мадам Помфри, снова поднося к ее губам чашку с теплым травяным отваром. — Никаких разговоров. Никаких вопросов. Никаких мыслей. Только покой. Только сон. Все остальное подождет.
Она провела рукой по ее волосам — быстрый, почти невесомый жест, полный такой непривычной нежности, что у Кэтрин на глаза навернулись предательские слезы. Она зажмурилась, пытаясь их сдержать.
— Ничего, ничего, — зашептала мадам Помфри, и ее голос вдруг дрогнул. — Выплачься, детка. Это тоже часть исцеления. Вы были такой сильной все это время. Слишком сильной. А теперь можете быть просто собой. Я здесь. Я всегда здесь.