И она осталась сидеть на краю кровати, не отпуская ее руку своей теплой, живой ладонью, безмолвная стража у постели своей самой талантливой, самой незаменимой помощницы, превратившейся в нуждающегося в защите ребенка. В этой тихой палате не было места суровой целительнице — только бесконечно терпеливая и заботливая женщина, готовая караулить сон до самого рассвета.
***
Кэтрин провела день в состоянии полусна-полузабвения, плавая в волнах зелий и боли. Мадам Помфри была ее тираничным ангелом-хранителем, не позволяя ей не только встать, но и слишком долго бодрствовать. Каждую попытку заговорить она пресекала твердым, но мягким «потом».
К вечеру острейшие спазмы, наконец, отступили, сменившись глубокой, тотальной слабостью, будто все ее тело было одним сплошным кровоподтеком. Она лежала, уставясь в потолок, и прислушивалась к тихим, привычным звукам крыла — шелесту страниц, который издавала мадам Помфри, сидя у своего стола, позвякиванию склянок, бульканье чайника.
Именно в этот момент зашевелились складки тканевой ширмы у ее кровати. Они раздвинулись беззвучно, и в образовавшемся проеме возникла высокая, худая фигура в звездных мантиях. Альбус Дамблдор стоял, глядя на нее поверх полумесяцев очков. Его лицо было не таким безмятежным, как обычно — в морщинах у глаз и вокруг рта застыла усталая серьезность.
— Мисс Кейм, — произнес он тихо, и его голос показался ей невероятно громким после целого дня шепота. — Позвольте мне выразить свое глубочайшее сожаление. То, что случилось — недопустимо. И произошло под моей ответственностью.
Кэтрин попыталась что-то сказать, но он мягко поднял руку.
— Пожалуйста, не трудитесь. Я не буду утомлять вас вопросами. Я пришел лишь сказать две вещи. Во-первых, мы предпринимаем все возможные меры для вашей безопасности. Замок и его окрестности… патрулируются с удвоенной силой. — В его глазах мелькнуло что-то твердое, стальное. — Во-вторых, у вас есть гость. Он умолял о встрече, и, учитывая обстоятельства, я счел возможным нарушить правила. Ненадолго.
Сердце Кэтрин екнуло. Она знала, кто это. Прежде чем она успела кивнуть или запротестовать, Дамблдор отступил в тень.
Из-за его спины на свет шагнул он.
Сириус Блэк стоял у ее кровати, и вид у него был такой, будто его самого только что вытащили из адского пекла. Лицо — серое, исхудавшее, с лихорадочным блеском в запавших глазах. Одежда — висела мешком, сильно отросшие черные волосы растрепаны. Он дышал неровно, словно пробежал марафон, а его руки были сжаты в кулаки.
Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось такое отчаяние, такая немыслимая боль, что у Кэтрин перехватило дыхание. Дамблдор тактично отошел к столу настороженно замершей мадам Помфри, предоставив им иллюзию уединения.
Сириус не двигался с места, будто пригвожденный. Он просто смотрел, впитывая ее бледность, ее беспомощность, лежащую на подушках.
— Я видел, — наконец выдохнул он, и его голос был до ужаса хриплым, сорванным. — Я был там. Я… я почти дотянулся до него… а потом этот звук… и ты… меньше секунды… — Он сглотнул ком, сжимая кулаки еще сильнее, так, что костяшки побелели. — Ты просто рухнула в агонии. Как подкошенная. Больше пяти минут… И я… я ничего не мог сделать. Снова. Всегда. Ничего не могу сделать.
Он говорил не с ней. Он говорил с призраками Джеймса и Лили, с тюремными стражами Азкабана, со своим собственным отражением. Это была исповедь, вырвавшаяся из самой глубины души, полной ненависти к себе.
Кэтрин медленно, преодолевая слабость, протянула ему руку. Простой, безмолвный жест.
Он посмотрел на ее ладонь, будто видел ее впервые. Потом, движением, полным какой-то почти животной осторожности, он опустился перед кроватью на колени. Он не взял ее руку, а приник к ней лбом, словно ища спасения, прощения, хоть каплю тепла. Его плечи затряслись. Не от рыданий — от сдавленных, сухих, беззвучных спазмов ярости и бессилия.
Кэтрин слабыми пальцами коснулась его виска, провела по колючей щетине. Она не говорила «все хорошо». Она не говорила «я прощаю». Она просто держала его там, в тишине, позволяя ему быть сломленным, позволяя ему чувствовать свою боль. Потому что это была его боль. И теперь — их общая.