Мадам Помфри делала вид, что не замечает их, перебирая склянки с громким, нарочитым звоном, вытирая передником слезы. Дамблдор смотрел в окно на темнеющее небо, дав им эту минуту — минуту тихого, безмолвного отчаяния и единения в боли. Это было не то исцеление, которое могло дать зелье. Но оно было нужно им обоим.
Кэтрин не отнимала руку от его головы. Ее пальцы, слабые и почти невесомые, медленно водили по его виску, спутанным волосам, шершавой щетине на щеке. Это был немой язык, единственный, который она могла позволить себе сейчас. Их личный язык прикосновений, который говорил: «Я здесь. Я жива. Ты не один».
Он не поднимал головы, будто боялся, что если пошевелится, этот хрупкий миг рассыплется, как дым. Его дыхание постепенно выравнивалось, судорожные вздохи стихали, сменяясь глубокой, почти животной усталостью. Он был похож на зверя, загнанного в угол и наконец позволившего себе закрыть глаза, зная, что его караулят.
— Он заплатит, — наконец прошептал Блэк, и его голос, приглушенный ее кожей, прозвучал глухо и обреченно. — Кто бы это ни был. Я найду его. Я…
Он не договорил. Кэтрин слабо надавила пальцами на его висок.
— Нет, — ее собственный голос был тихим, сиплым, но твердым. Одно-единственное слово, полное не возражения, а предостережения. Не уходи в эту тьму. Не сейчас. Не из-за меня.
Сириус замер, затем медленно, очень медленно поднял на нее взгляд. Его глаза были красными от бессонницы и слез, которые он так и не пролил, но в них уже не бушевала слепая ярость. Теперь в них читалась усталая, выстраданная ясность. Он видел ее — бледную, изможденную, но живую. И свою собственную боль, отраженную в ее глазах.
— Кэти… — его голос сорвался на стон.
Она покачала головой, не позволяя ему говорить. Не позволяя ему давать обещания, которые могут его сломать. Она снова провела рукой по его щеке, и этот жест был полон такой бездонной нежности, что у него перехватило дыхание. Почти судорожно он прижался сухими губами к ее ладони, глубоко вдыхая.
Из-за ширмы раздался нарочито громкий, вежливый кашель.
— Мистер Блэк, — раздался спокойный голос Дамблдора. — Я полагаю, нам пора. Мисс Кейм нужен покой, а не наши мрачные лица.
Сириус вздрогнул, словно забыв, что они не одни. Он резко выпрямился, его лицо снова застыло в привычной маске отстраненности, но он не смог скрыть влажный блеск в глазах. Он посмотрел на Кэтрин, и в его взгляде было столько всего невысказанного — благодарность, боль, страх, обещание.
Он поднялся с колен, движения его были скованными, будто каждое причиняло ему боль.
— Поправляйся, — бросил он коротко, избегая ее взгляда. И, развернувшись, быстрыми шагами направился к выходу, на пути обращаясь большим лохматым псом.
Дамблдор задержался на мгновение. Его взгляд, полный немой поддержки и понимания, скользнул по лицу Кэтрин.
— Одно я могу вам обещать твердо, мисс Кейм. Он будет в безопасности, —тихо сказал мудрейший волшебник современности, отвечая на ее безмолвный вопрос. — И вы тоже. Спите, мисс Кейм. Завтрашний день потребует сил.
Он вышел, мягко закрыв за собой дверь.
Кэтрин осталась одна. Воздух в палате снова застыл, но теперь он был наполнен эхом его отчаяния и облегчением от того, что он был здесь, что он видел ее, что они смогли хоть как-то коснуться друг друга сквозь боль.
Мадам Помфри вышла из-за ширмы, неся новую склянку с успокоительным.
— Ну вот, — сказала она с материнской строгостью, но в ее глазах светилось понимание. — Достаточно эмоций на сегодня. Пейте. И чтобы я больше не видела этих грустных глаз. Все будет хорошо. Господи, ну надо же… Ох, милая если бы я только знала все это время.
И пока зелье уносило Кэтрин обратно в целительный туман сна, последнее, что она чувствовала, был не призрак боли от Круциатуса, а теплое, шершавое прикосновение его щеки к ее ладони и тихое, выстраданное «Кэти…», застрявшее в тишине палаты. Это было больно, горько и бесконечно дорого. Это было настоящее. И они оба были живы, чтобы чувствовать эту боль. А значит, был и шанс на что-то большее.