***
Кэтрин открыла глаза от странного звука — низкого, скрипучего, похожего на мурчание заведенной бензопилы. На одеяле, свернувшись калачиком, лежал Живоглот. Его приплюснутая морда была обращена к ней, огромные глаза щурились от удовольствия, а шершавый язык старательно вылизывал ее пальцы.
— Ну, здравствуй, — прошептала Кэтрин, и на ее губах дрогнула слабая улыбка. Она почесала кота за ухом, и тот ответил еще более громким, скрипучим урчанием. К ее удивлению, она смогла приподняться и сесть в подушках. Спазмы отступили, сменившись глубокой, но терпимой ломотой и ощутимым дрожанием пальцев.
За ширмой разворачивалась настоящая битва.
— Я сказала — нет! — это был твердый, шипящий шепот мадам Помфри. — Она должна отдыхать, а не принимать делегации! Мало того что ваш кот, Мисс Грейнджер с наглостью ирландца не желает никак покидать помещение Больничного крыла, так теперь и половина Гриффиндора здесь!
— Мы на секундочку! — тут же раздался сдавленный шепот Фреда (или Джорджа?). — Буквально взглядом одним! Чтобы убедиться, что она жива-здорова и готова оценить наши новые разработки!
— Мы все сразу уйдем, мадам, честное слово! — присоединился второй близнец. — Пять секунд! Мы даже дышать не будем, если надо!
— Мадам Помфри, пожалуйста, — это был уже настойчивый, но вежливый шепот Гермионы. — Мы не будем шуметь. Мы просто должны ее видеть. Она же… она же наш любимый целитель. Без нее я бы не смогла сохранить руки после гноя бубонтюбера без… шрамов.
— Да! — тут же, почти хором, поддержали ее Рон и Гарри из-за ширмы.
Последовал громкий, театральный вздох. Ширма слегка качнулась.
— Ладно! — капитулировала мадам Помфри, и в ее голосе сквозь показную строгость пробивалась усталая улыбка. — Пять секунд. Без криков, без вспышек, без… чего бы там у вас ни было в карманах!
Ширму отодвинули, и в палату ввалилось все многочисленное и шумное «общество поддержки» Кэтрин. Близнецы сияли, Гермиона несла аккуратный сверток, Рон и Гарри неловко улыбались с порога.
Идиллию нарушил грохот, от которого задрожали стекла в шкафах с зельями. В дверях, с трудом умещаясь в проеме, стоял Хагрид. В его огромной руке красовался горшок с самым устрашающим растением, которое Кэтрин видела в жизни. Оно напоминало помесь подсолнуха с пауком — огромные, мохнатые черные «лепестки» окружали центральную шишку, усеянную липкими каплями.
— А вот и я! — прогремел Хагрид, заставляя всех вздрогнуть. — Принес вам цветочек, Кэтрин! Вырастил сам! Это Паучья лилия! Посадите у своего дома — и к никто чужой не пройдет, ноги откусят! Ну, или лапы, смотря кто придет. Надежная защита!
Мадам Помфри, только что смирившаяся с нашествием детей, снова ахнула, уставившись на растение с неподдельным ужасом.
— Рубеус Хагрид! — зашипела она. — Вынести это… это чудовище немедленно! Она же выздоравливает, а не готовится к битве при Каллодене!
— Да она же полезная! — обиделся Хагрид, нежно поглаживая горшок. — И красивая! Смотрите, какая пушистая!
Кэтрин откинулась на подушки, и смех, наконец, вырвался на свободу — тихий, хриплый и до слез искренний. Она смотрела на них сквозь влажные ресницы — на своих смешных, невероятных, любимых ребят.
На Фреда и Джорджа, которые уже вовсю демонстрировали Рону, как «Безобидный искрящийся леденец» при попытке ткнуть в него пальцем издает мелодичный чих и выпускает облачко серебряной пыли.
На Гермиону, которая, забыв про запреты, с научным азартом рассматривала «Паучью лилию» Хагрида, вступая с ним в горячий спор о классификации плотоядных растений, и то и дело одергивая: «Рон, не трогай! Неизвестно, что за споры!» На Рона, который с одинаковым ужасом и восхищением пялился то на хищный цветок, то на проделки братьев. На Гарри, который, поймав ее взгляд, улыбнулся — и впервые за долгое время это была не напряженная, а по-настоящему счастливая и облегченная улыбка.
И на самую невероятную на свете мадам Помфри. Та стояла посреди этого хаоса, уперев руки в боки. Ее губы были плотно сжаты, брови грозно сдвинуты, и она бубнила что-то про «нарушение санитарных норм», «пыльцу» и «непредсказуемую органику». Но за стеклами ее очков в глазах светилось нечто совершенно иное — смиренная, почти материнская радость. Она ворчала, потому что так было положено. Потому что кто-то же должен был поддерживать видимость порядка. Но она уже сдалась. Она видела, как этот шумный, сумасшедший, дышащий жизнью вихрь лечит ее пациентку куда лучше любого зелья.