— Не план, — поправила его Кэтрин, прикасаясь лбом к его лбу. — Наследство. Она вложила в меня все самое лучшее, что было в ней, в Тэдде... и, как оказалось, даже то, что она помнила о тебе. Верность. Упрямство. Безумную храбрость. Умение любить вопреки всему. Она просто... вернула тебя тебе же.
Сириус закрыл глаза.
— Надо будет как-нибудь... написать ей, — хрипло выдохнул он. — Поблагодарить. За... за омлеты, которые взрываются. И за все остальное.
Кэтрин улыбнулась сквозь слезы и легонько шлепнула его по плечу.
— Дурак… Она будет счастлива просто узнать, что ты жив. И что ее самодовольный засранец кузен наконец-то в надежных руках.
Он рассмеялся — настоящим, свободным смехом, который, казалось, разбивал оковы всех тех лет молчания. И в этом смехе под аккомпанемент дождя было новое начало. Не для них двоих — оно уже началось. А для всей их большой, изломанной, но такой прочной семьи.
Снаружи гроза достигла своего апогея, раскат грома потряс стены дома. Но они не испугались. Они лежали, прижавшись друг к другу, в самом центре бури, в полном молчании, которое было красноречивее любых клятв. Он был ее якорем в этом хаосе. А она — его компас, всегда указывающий ему дорогу домой. К самому себе.
***
Кэтрин стояла у стола, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. На столе перед ней лежала обычная металлическая ложка для размешивания зелий. Просто лежала.
— Нет, все еще дергает, — сквозь зубы выдохнула она, отшатнувшись от стола, будто от раскаленного железа.
Сириус, чинивший на другом конце комнаты сломанную лампу, обернулся. Его взгляд скользнул с ее напряженной спины на безобидную ложку, и понимание мелькнуло в его глазах. Он отложил палочку и медленно подошел.
— Попробуй надеть перчатки, — предложил он тихо, без всякой надежды в голосе. Они уже проходили этот ритуал.
Кэт подняла на него покрасневшие от бессильной ярости глаза.
— Прошло пять дней, — ее голос дрогнул, срываясь на шепот. — Пять дней, а я не могу взять в руки ложку. Дверную ручку. Свой собственный котел.
Она с отвращением оттолкнула от себя массивный стеклянный стакан, которым пыталась заменить металлическую мензурку. Даже контакт кожи с нагретым оловом котла отзывался в нервных окончаниях фантомным взрывом искр и той самой, всепоглощающей боли, что прожигала ее изнутри несколько минут, показавшихся вечностью.
— Это же просто металл, — прошептала она, ненавидя себя за эту слабость, за эту невозможность контролировать собственное тело. — Это не заклятие. Это не магия. Это просто… вещь.
Сириус молча взял ее руку. Не для утешения, а осторожно, как медик, повернул ладонью вверх. Его пальцы едва коснулись ее кожи, но она все равно вздрогнула — ее нервная система была взведена на тугой курок.
— Это не «просто вещь», — сказал он с какой-то новой, странной мягкостью. — Для тебя теперь это — ключ, который открывает дверь в ту боль. Твое тело помнит то, что разум пытается забыть. Оно пытается защититься.
— От ложки? — она фыркнула, и в звуке этом слышались слезы.
— От памяти о боли, — поправил он. — Оно сработало на опережение. Увидело угрозу там, где ее нет, потому что один раз уже не смогло защитить тебя там, где она была настоящей.
Он отпустил ее руку и взял со стола ту самую ложку. Сжал ее в своей ладони, смотря ей прямо в глаза.
— Видишь? Ничего. Никаких искр. — Он положил ложку обратно на стол, ровно на то же место. — Это не в ней. Это в тебе. И мы это переждем.
— «Переждем»? — она с вызовом посмотрела на него. — Как лихорадку? Как простуду?
— Как отравление, — твердо ответил он. — Яд был сильным. Яду нужно время, чтобы выйти. А пока… — он достал из кармана пару своих старых, поношенных кожаных перчаток. — Надень. Хоть на кухне, хоть спать ложись в них. Пока твоя кожа не вспомнит, что она просто кожа. А не щит. Кто из нас гроза Больничного Крыла, Кэт?
Кэтрин смотрела на перчатки, потом на его серьезное лицо. В его глазах не было жалости — лишь полное, безоговорочное понимание и решимость пройти через это вместе. Она молча, почти смиренно, натянула перчатки на дрожащие руки. Кожа была мягкой, пахла им и дымом, и на мгновение фантомная боль отступила, заткнутая этим простым, грубым барьером.