— Ладно, — выдохнула она. — Переждем.
Она снова взяла ложку. В перчатке. И на этот раз ее рука не дрогнула. Это была маленькая, ничтожная победа. Но именно с них начиналось выздоровление.
Вечерний воздух в домике был густым и сладким от запаха зелий, которые Кэтрин, наконец-то, смогла доварить — спасибо плотным перчаткам и железному терпению Сириуса, который час просидел напротив и не сводил с нее глаз, словно боясь, что она снова взорвет что-нибудь.
— Ну вот, — она с облегчением сняла котел с огня и поставила его на подставку. — Готово. Без инцидентов.
Сириус фыркнул, откинувшись на спинку стула.
— Инцидентов не было только потому, что я лично конфисковал все металлическое в радиусе трех метров. Даже дверные петли прикрыл плащом. Ты, Кет, ходячая катастрофа. С тобой опаснее, чем в Запретном лесу в полнолуние.
— Ах вот как? — она сняла одну перчатку и швырнула ею в него. Он ловко поймал ее одним движением. — Напомни, кто вчера пытался поджарить хлеб заклинанием и поджег половину кухни?
— Это был стратегический поджог! — возразил он, но улыбка уже пробивалась сквозь напускную суровость. — Я избавился от того ужасного гоблинского гобелена, что висел тут. Ты сама говорила, что он тебя пугает.
— Он не пугал, он раздражал! И ты поджег мою новую прихватку!
— Мелкие жертвы на алтаре прогресса, дорогая. К тому же, — он наклонился вперед, и его глаза блеснули озорно, — у тебя теперь есть новая. Черная, с серебряными звездами. Очень стильно. Очень по-нашему.
Кэтрин не смогла сдержать улыбку, но тут же сделала серьезное лицо.
— Ты невыносим.
— Зато ты меня выносишь. Второй год год уже. Должно быть, я расту на тебе.
— Как грибок, — огрызнулась она, подходя к раковине.
— Самый обаятельный грибок в твоей жизни, — он встал и последовал за ней, обняв сзади и прижав подбородок к ее макушке. — Признайся.
— Ни за что.
— Признайся, что обожаешь меня.
— Обожаю, когда ты молчишь.
— Близко, но не то. — Он повернул ее к себе. Его руки лежали на ее талии, ее — на его груди. Перчатка на одной ее руке выглядела нелепо и мило. — Скажи, что я твой самый большой… нет, второй по величине кошмар после взорванных омлетов.
Она сделала вид, что задумалась и рассмеялся — громко, заразительно, и она почувствовала, как ее собственное сердце наполняется легкостью, которой так не хватало все эти дни.
— Ладно, — он сдался, притягивая ее ближе. — Я — твой кошмар. Твой персональный хаос. Твоя катастрофа.
— Моя катастрофа, — повторила она, уже серьезно, и поцеловала его. — Самая лучшая.
Он прижал лоб к ее лбу, и его дыхание смешалось с ее дыханием. Они стояли так несколько мгновений, пока за окном садилось солнце, окрашивая стены кухни в золотые и оранжевые тона. Никаких заклятий, никакой боли — только они, их перебранка и тишина, что наступала после.
— Ладно, — наконец выдохнула Кэтрин, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. — Поможешь мне разлить это зелье? Только, ради всего святого, не дотрагивайся до ложки.
— Обещаю, — он поднял руки — Буду использовать только чары и свою неотразимую улыбку.
— От улыбки мое зелье точно свернется, — пробормотала она, но уже тянулась за флаконами.
И вот так, под ее притворно-ворчливые инструкции и его нарочито глупые шутки, они закончили работу. Вместе. Как всегда.
***
— Вернись в постель, — Бродяга лениво приоткрыл один глаз, словно нехотя возвращаясь из сумрака сна.
Кэтрин свернулась калачиком в большом клетчатом кресле, укрыв босые ноги пледом. Первые лучи рассвета, робко прокравшись сквозь тонкий тюль, рисовали на полу комнаты причудливые золотые полосы. В прохладном воздухе, ворвавшемся в приоткрытую форточку, чувствовался терпкий запах влажной земли, напившейся ночной росой. Девушка притянула к себе чашку с остывшим чаем, вдыхая его горьковатый аромат, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение.
Хоть бы на пару мгновений задержать время… Завтра уже придется возвращаться.
Мысль о Хогвартсе — о больничном крыле, о бдительных взглядах и натянутой, как струна, атмосфере замка — сжала ей горло. Здесь же, в Ароншире, время текло иначе. Здесь оно принадлежало только им.