Но мадам Помфри даже не вздрогнула. Она не сделала ей выговор, не нахмурилась. Вместо этого она тут же отложила палочку и обеими руками мягко, но крепко охватила запястье Кэтрин, не давая ей убежать в себя.
— Тш-ш-ш, ничего, девочка, все хорошо, — ее голос был твердым, как скала, и теплым, как летнее солнце. — Дышите. Глубоко. Вдох… и выдох. Со мной. Вдох… и выдох.
Кэтрин, все еще дрожа, послушно попыталась синхронизировать свое дыхание с ее ровным, спокойным ритмом.
— Импульс «Круциатуса» был слишком долгим, — объяснила Помфри, не отпуская ее руку, гладя большим пальцем ее пульс. — Обычно больше трех минут — и остаются вот такие… фантомные ощущения. Нервная система помнит боль, даже когда разум ее отвергает. А ваш, — ее голос дрогнул на миг, выдав скрытую ярость за ту несправедливость, что причинили ее пациентке, — ваш продержался больше пяти. Это серьезно. Но ничего, — она посмотрела Кэтрин прямо в глаза, и в ее взгляде была непоколебимая уверенность, — мы это поправим. Я обещаю.
Она отпустила запястье Кэтрин и подошла к большому шкафу с множеством ящичков. Вернулась она с небольшим шелковым мешочком. Из него она извлекла пару перчаток необычного вида. Они были тонкими, почти невесомыми, и переливались серебристо-жемчужным светом, словно были сотканы из лунного света и паутины.
— Вот, — сказала мадам Помфри, протягивая их Кэтрин. — Попробуйте.
С недоверием Кэтрин натянула их на руки. Материал был поразительно нежным, он почти слился с кожей, едва ощутимый, но при этом удивительно прочный. Она могла чувствовать текстуру ткани своего платья, температуру воздуха…
— И? — спросила Помфри, наблюдая за ней.
Кэтрин, затаив дыхание, медленно, медленно дотронулась кончиками пальцев до металлической пряжки на своем поясе.
Ничего.
Ни единой искры. Ни намека на боль. Только прохладная, гладкая поверхность под подушечками пальцев. Она ахнула от изумления и облегчения.
Мадам Помфри позволила себе редкую, мягкую улыбку.
— Это вейльский шелк, — пояснила она. — Его ткут по старинным рецептам. Хоть какая-то польза от пребывания наших Французских друзей.... Он не блокирует тактильные ощущения, но… успокаивает нервный отклик. Фильтрует его. Для вас сейчас это — лучшая защита. Носите, не снимая. Пока ваши нервы сами не вспомнят, как быть в покое.
Кэтрин смотрела на свои руки в этих прекрасных, магических перчатках, и на мгновение ей показалось, что мадам Помфри подарила ей не просто аксессуар, а кусочек ее собственного спокойствия назад.
— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была целая вселенная благодарности.
— Пустяки, моя дорогая, — отмахнулась целительница, уже возвращаясь к своим склянкам. — Пустяки. Главное — чтобы вы были целы. А с этим мы справимся. Всегда справляемся.
***
Письмо Римуса, как всегда, пришло вечером в среду. Кэтрин ласково потрепала Эйр по распушившимся черным перьям, и сова мягко клюнула ее в мочку уха, выражая недовольство ночным полетом. Мадам Помфри, разливающая чай по двум чашкам, смотрела на этот ритуал с привычной, мягкой улыбкой. Но сегодня в ее глазах, поверх чайного пара, читалось не просто любопытство, а настоящая, глубокая внутренняя борьба. Она до боли хотела что-то спросить, но воспитание и врачебная этика сковывали ее язык.
Кэтрин взяла конверт с идеально ровным почерком, провела пальцами в перчатке из вейльского шелка по шероховатой бумаге и глубоко вздохнула, собираясь с духом. Она подняла глаза и встретилась взглядом с женщиной, ставшей ей почти матерью в этих стенах.
— Вы имеете право знать, — тихо, но четко сказала Кэтрин. – Вы мой друг, мадам.
Мадам Помфри замерла с чайником в руке. В ее глазах мелькнуло облегчение от того, что не придется спрашивать, и тревога от того, что сейчас прозвучит.
— Мисс Кейм, я… я все эти недели думала… — целительница запнулась, что было для нее крайне нехарактерно. Она аккуратно поставила чайник. — Вы получаете такие длинные, подробные письма от профессора Люпина. Я видела, как вы их перечитываете, как они вас поддерживают. Я думала, вы… тоскуете именно о нем. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Но в ту ночь… ту ночь, когда вас принесли из Запретного леса, и профессор Дамблдор привел вашего… — она запнулась, не зная, как назвать огромного черного пса, — вашего спасителя. И тот… Кто был этот пес. Я видела, как он на вас смотрел. Я не понимаю, Кэтрин. Прости меня, я не в праве, но… я не понимаю.