В ее голосе не было осуждения. Была растерянность, забота и страх за свою подопечную, запутавшуюся, как ей казалось, в слишком сложных и опасных чувствах.
Кэтрин опустила глаза на письмо Римуса, на его аккуратный, ученый почерк, и горькая, невеселая улыбка тронула ее губы.
— Римус… Римус — моя тихая гавань, — тихо начала она. — Его письма, его ум, его дружба — это то, что не дает мне сломаться здесь, внутри этих стен. Он мой лучший друг. Но он не тот, кто заставляет мое сердце биться чаще. Не тот, чье присутствие я чувствую кожей, даже когда его нет рядом.
На лице мадам Помфри на мгновение отразилась неподдельная, глубокая грусть.
— Ах, Римус… — прошептала она, и в ее голосе прозвучала нота почти материнской нежности. — Он всегда был таким… особенным мальчиком. Таким умным, таким добрым, несущим свой крест без единой жалобы. — Она вздохнула, и ее взгляд стал отстраненным, будто она увидела перед собой худенького, вечно немного печального ученика в залатанной мантии. — Я всегда надеялась… что он найдет того, кто увидит в нем не его проблему, а его огромное, светлое сердце. И что эта… кто-то сможет дать ему то счастье, которого он так заслуживает. Он так на вас смотрел… Мы с Помоной так надеялись, что вы…
Она посмотрела на Кэтрин, и в ее глазах было не осуждение, а сожаление. Сожаление о несбывшейся, такой ясной для нее самой истории.
— Вы бы были так хороши вместе. Вы — его ровня и в уме, и в доброте, и в силе…
Кэтрин почувствовала, как по ее щекам катятся слезы. Она и сама иногда думала об этом. О тихом, предсказуемом, безопасном будущем, которое могло бы быть.
— Я знаю, — голос ее дрогнул. — И я люблю его всем сердцем. Но не так. Как брата. Как самого дорогого друга. Возможно, если бы… я не встретила его школьного товарища, мы бы стали парой. Года через два, степенной четой преподаватель и целительница. Но случилось так как случилось. А Римус… он нуждается в большем. Он заслуживает большего, чем моя вежливая теплота в ответ на его любовь. Заслуживает быть чьей-то первой и единственной страстью. А не тихой гаванью для чужого шторма.
Мадам Помфри медленно кивнула, принимая эту горькую правду. Ее надеждам не суждено было сбыться, но она понимала.
— Тот, кто был здесь той ночью… он — моя буря, — продолжила Кэтрин, ее глаза были полны решимости и правды. — Моя опасная, безрассудная, единственная и неповторимая буря. И да, — голос ее дрогнул, — это так же страшно и сложно, как кажется. И так же… неизбежно.
— О, дитя мое, — наконец выдохнула Помфри, и в ее голосе прозвучала бездонная жалость и понимание. — Какая же сложная ноша на тебя легла. Любить того, кого опасно любить. И быть любимой тем, кого нельзя иметь рядом. И не быть не способной ответить тому, кого любить так безопасно. Это так по-французски честное слово.
Она не стала произносить имени. Она все поняла и без того. Она поняла масштаб трагедии, риска и той бездонной преданности, что светилась в глазах Кэтрин.
— Он… он оберегает тебя? — спросила она вместо этого, и в этом вопросе был весь ее материнский инстинкт.
— Лучше, чем кто-либо, — твердо ответила Кэтрин. — Даже когда его нет рядом.
Мадам Помфри медленно кивнула, подняла свою чашку и сделала большой глоток чая, будто смывая горечь услышанного.
— Что ж, — сказала она с новой, суровой нежностью. — Значит, так тому и быть. — Она сделала паузу, и ее взгляд снова стал отстраненным, на этот раз видя не печального Римуса, а другого ученика — дерзкого, красивого, неукротимого, с громким смехом и готовностью на любое безумство. — Судя по тому, что я видела... этот... юноша... — она произнесла это слово с легкой, прощающей иронией, — ...крайне изменился с момента окончания школы. В нем появилась... глубина. Та, что раньше заменялась бравадой.
Она посмотрела на Кэтрин, и в ее глазах было полное понимание.
— Мне становится понятна ваша нежная привязанность к юному Гарри Поттеру. И его — к вам. Теперь все встает на свои места.
Кэтрин почувствовала, как с ее плеч спадает гиря, о существовании которой она даже не подозревала. Она решительно сняла с одну перчатку и накрыла ладонью сухую теплую руку мадам Помфри.