Хагрид, наконец, оторвался от Клювокрыла и, тяжело поднимаясь, направился к ним. Его глаза, похожие на черных жуков, блестели от слез.
— Спасибо, — прохрипел он, обращаясь больше к Сириусу. — Спасибо, что... что приглядывал за ним. Знал я, знал, что не мог ты... того... — Он смущенно замолчал, переминаясь с ноги на ногу, и махнул рукой, словно отмахиваясь от всего плохого, что случилось. — Рад я. Очень рад. За Гарри спокойней теперь. Ему нужен кто-то... свой.
Сириус кивнул, и в его глазах мелькнула тень былой боли и благодарности. Слова были излишни.
Хагрид порылся в глубине своих многочисленных карманов и, наконец, извлек оттуда огромную, ржавую связку ключей. Он смущенно потыкал одним из них в сторону, за свою сторожку.
— Вон в том сарайчике, что подальше... — он мотнул лохматой головой. — Там кое-что есть. Думаю, тебе... гм... будет интересно глянуть. Хранил. Все ждал... — Он не договорил, сунул ключи в руку Сириусу и, снова всхлипнув, повернулся к Клювокрылу, словно ища утешения у своего питомца.
Сириус и Кэтрин переглянулись. В его взгляде читалось недоумение. Он сжал холодный металл ключей в ладони.
Не говоря ни слова, Сириус отступил в тень деревьев. Воздух вокруг него сгустился, дрогнул, и на месте человека возник огромный лохматый пес. Бродяга тряхнул головой и вопросительно посмотрел на Кэтрин.
Она кивнула, и они быстрым шагом направились к небольшому, полуразвалившемуся сараю в отдалении. Замок поддался не с первого раза, ржавые петли громко взвыли, когда Кэтрин отворила тяжелую дверь.
Внутри пахло пылью, сеном и старым железом. Свет из открытой двери легким лучом выхватывал из полумрака очертания какого-то большого предмета, накрытого гигантским, пропыленным куском брезента.
Сириус, уже снова в человеческом облике, замер на пороге. Он медленно, почти не дыша, сделал шаг внутрь. Его взгляд был прикован к скрытому объекту. Он потянулся и сдернул брезент. Пыль столбом взметнулась в воздух, заставляя Кэтрин отшатнуться и кашлянуть. Из-под грубой ткани проступили знакомые, такие родные очертания. Блеснул хром, полированный, несмотря на слои пыли. Изогнутый руль, мощное седло...
Сириус отступил на шаг, не веря своим глазам.
Перед ним, целый и невредимый, стоял его мотоцикл.
— Невозможно... — выдохнул он, и голос его сорвался на шепот. Он протянул руку и коснулся холодного металла бака, как будто проверяя, не призрак ли перед ним. — Я думал... я думал, его конфисковали... разобрали на части...
Он обернулся к Кэтрин, и на его лице читалось настоящее, неподдельное изумление, смешанное с щемящей ностальгией. В его глазах, смотревших на мотоцикл, отражалась целая жизнь — жизнь, которая была у него до Азкабана.
— Хагрид... — прошептал Сириус, глядя в сторону сторожки. — Он... он сберег его.
В сарае, пропахшем прошлым, стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сириуса. Он снова был семнадцатилетним, который мчался на этой стальной птице навстречу ветру и свободе, с лучшим другом в коляске. И впервые за долгое время это воспоминание не было отравлено ядом тюрьмы. Оно было просто... горьким и сладким. Как сама жизнь.
Глава 28 Власть «Империуса»
Коридор был пуст и погружен в предвечерние сумерки. Кэтрин шла быстро, стараясь не замечать, как холодный металл дверных ручек будто бы пульсирует сквозь тонкий шелк ее перчаток. В голове крутились мысли о предстоящем третьем испытании, о Гарри, о Сириусе…
Из-за поворота послышался знакомый, неровный скрежет шага. Аластор Грюм вынырнул из тени, его магический глаз бешено вращался, а живой пристально уставился на нее.
— Мисс Кейм, — прохрипел он, и на его губах расползлась узкая, неприятная ухмылка. — Какая неожиданная встреча. Вы… неплохо выглядите. Для той, что недавно пережила такое тяжелое… происшествие.
Кэтрин замерла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Его голос был маслянисто-ядовитым.
— Я полагал, вы будете отлеживаться в своей комнате. Дрожать от страха, — он сделал шаг ближе, и от него пахло пылью и чем-то горьким. — А вы, я смотрю, уже на ногах. И даже… по Запретному лесу гуляете. В сомнительной компании.
— Я ценю вашу заботу, профессор, — ее собственный голос прозвучал удивительно ровно, вежливо и холодно. — Но я вполне оправилась. И мои прогулки — это мое личное дело.