Дамблдор шел рядом, расчищая им путь взглядом и своим авторитетом. Он отстранил пытавшегося что-то спросить Корнелиуса Фаджа, не удостоив его ни словом. Толпа расступалась перед этим молчаливым, ужасающим шествием: великий волшебник, целительница и мальчик, смотревший в пустоту.
Он распахнул полог ближайшей пустой палатки — той самой, где час назад царила тишина и пахло целебными травами. Дамблдор на мгновение задержался в дверях, его пронзительный взгляд встретился с взглядом Кэтрин.
— Никого. Абсолютно никого, — прозвучал его тихий, но не допускающий возражений приказ. И он опустил полог, оставив их одних — ее, Гарри и давящую тишину, нарушаемую лишь его прерывистыми, хриплыми всхлипами.
Кэтрин медленно опустила Гарри на походную койку. Ее пальцы дрожали, но голос оставался твердым.
— Гарри, дыши. Смотри на меня. Вдох. Выдох. Я здесь. Ты в безопасности.
Она присела перед ним на колени, ловя его затуманенный, безумный взгляд. Ее руки в перчатках мягко обхватили его лицо.
— Все кончено. Все позади. Сириус уже в пути, — соврала она, потому что это была единственная правда, которая могла до него дойти.
И только теперь, в уединении палатки, глядя в глаза ребенку, видевшему ад, она позволила себе по-настоящему осознать весь ужас происходящего. И сквозь грохот собственного сердца она услышала его хриплый, срывающийся шепот:
— Вернулся... Он вернулся...
Кэтрин не успела ничего сказать Дамблдору. Но теперь она понимала — то, что случилось с Крамом, было лишь маленькой, ничтожной частью того кошмара, который только что принес с собой этот мальчик. Руки уже машинально обрабатывали раненое предплечье Гарри, смывая кровь, перевязывая глубокий порез.
— Вернулся... Он вернулся... Седрик... Просил отвести его к родителям...
В этот миг полог палатки резко дернулся. В проем возникла фигура Аластора Грюма. Его деревянная нога глухо стукнула о порог. Магический глаз бешено вращался, сканируя Гарри, а живой уперся в Кэтрин.
— Дамблдор прислал меня, — проскрипел он, и его голос был похож на скрежет камня по стеклу. — Мальчика нужно немедленно доставить в замок. В кабинет директора. Здесь небезопасно.
Кэтрин мгновенно встала, заслонив собой Гарри. Вся ее натура целительницы взбунтовалась.
— Он никуда не пойдет, — ее голос прозвучал твердо, хотя все внутри замирало от инстинктивной неприязни к этому человеку. — Он в состоянии шока. Он нуждается в осмотре и седативных зельях. Я не могу его перемещать.
— Приказ директора, — Грюм сделал скрипучий шаг вперед. Его палочка была в руке, но опущена вниз. — Поттера могут разыскать здесь. Или он может сказать что-то лишнее не тем ушам. Его безопасность — превыше всего. Или вы сомневаетесь в решениях Дамблдора, мисс Кейм?
Этот вопрос повис в воздухе отравленным лезвием. Усомниться в Дамблдоре сейчас — значило проявить неподчинение в критический момент. Но и отдать Гарри этому человеку... ее внутренний голос кричал от ужаса.
В этот момент Гарри пошевелился. Он поднял на Грюма пустой, полный страдания взгляд.
— Профессор... — прошептал он. — Там... в лабиринте...
— Вот именно, Поттер, — голос Грюма внезапно стал чуть менее резким, почти ободряющим. — Тебе нужно все рассказать директору. Только директору. Я отведу тебя к нему. Это приказ.
Гарри, все еще находясь в глубоком ступоре, управляемый лишь остаточными инстинктами послушания старшему преподавателю, кивнул и слабо попытался подняться.
— Нет! — вырвалось у Кэтрин. Она протянула руку, чтобы удержать его.
Магический глаз Грюма со щелчком остановился на ней.
— Не мешайте исполнению служебных обязанностей, Кейм, — его голос снова стал опасным и шипящим.
. Его палочка, до сих пор безвольно висевшая в руке, метнулась в ее сторону с тихим шепотом, который она не разобрала. Это не было ярким взрывом или громким заклинанием. Просто внезапная, сокрушительная волна абсолютной, свинцовой апатии накатила на нее, смывая все мысли, все тревоги, всю ярость. Ее веки стали невыносимо тяжелыми. Руки опустились по швам. Мышцы лица обвисли. Мир замедлился, потерял краски и смысл. Ей было все равно. Совсем. Пусть Гарри уходит. Пусть Грюм ведет его. Главное — чтобы ее оставили в покое. Чтобы можно было сесть... прилечь... забыться...