***
Воздух в Больничном крыле был густым и тяжелым, пропитанным запахом зелий, боли и тихих стонов. Руки Кэтрин делали свою работу, а разум был пуст, словно выжжен огнем. Она не могла думать. Только ждать.
На самой дальней койке, за занавесками, под усиленной охраной чар, лежал настоящий Аластор Грюм. Бледный, изможденный, с впалыми щеками и спутанными волосами, он был похож на тень того грозного мракоборца, которого все знали. Мадам Помфри накачала его снотворным, и теперь он спал беспокойным, тяжелым сном, порой что-то бормоча сквозь кошмары. Кэтрин сидела на стуле у его кровати, не сводя с него глаз, словно пытаясь силой воли понять, что же с ним произошло. И ждала. Ждала вестей.
Внезапно ее напряженный слух уловил легкий шорох у входа. Негромкий скрежет когтей по каменному полу. Она резко подняла голову. В дверях Больничного крыла, отбрасывая на стену длинную искаженную тень, стоял огромный черный пес. Его грудь тяжело вздымалась, умные глаза лихорадочно блестели в полумраке, бегло осматривая комнату. Сириус…
За ним, опираясь на руку профессора Дамблдора, шагал Гарри. Он был бледен как полотно, его одежда была в грязи и порвана, но он был жив. Цел. Его глаза, широко раскрытые от пережитого ужаса, медленно блуждали по палате, не видя ничего. Кэтрин замерла, не в силах пошевелиться, затаив дыхание. Пес первым заметил ее. Он издал тихое, сдавленное поскуливание и бросился вперед, но на полпути замер, уткнувшись носом в пол, словно понимая, что не может подбежать к ей прямо сейчас. Дамблдор медленно ввел Гарри в палату. Его лицо было усталым и печальным, но в глазах горела та же стальная решимость.
— Поместите его рядом, мисс Кейм, — тихо сказал директор, и его голос прозвучал невероятно громко в звенящей тишине. — И никого не впускайте.
Кэтрин кивнула, ее профессиональные инстинкты на мгновение пересилили онемение. Она помогла уложить Гарри на ближайшую койку. Его тело было напряженным, словно все еще готовым к бою. Он не смотрел на них, его взгляд был устремлен куда-то вглубь себя, в те воспоминания, что теперь навсегда останутся с ним.
Сириус-пес улегся на пол у изголовья койки, положил морду на лапы и уставился на мальчика неподвижным, бдительным взглядом. В его позе читалась вся ярость, вся боль и вся безграничная преданность.
Кэтрин отступила на шаг, давая Дамблдору место. Она смотрела то на бледное лицо Гарри, то на спящего Грюма, то на огромного черного пса, охраняющего своего крестника. И впервые за этот бесконечный вечер по ее щеке скатилась тихая, беззвучная слеза. Не от страха или боли. От леденящего душу понимания, что кошмар только начался. Но прямо сейчас, в этой тихой палате, они были вместе.
И это было единственным островком безопасности в рушащемся мире.
Она медленно опустилась на стул между двумя койками — между жертвой и спасенным, между прошлым и будущим, — готовая нести свою вахту. Как целительница. Как хранительница. Как одна из тех, кто встал на пути надвигающейся тьмы.
***
Воздух в палате был густым и тяжелым, словно пропитанным не только запахом зелий, но и самой скорбью. Гарри лежал на койке, закутанный в одеяло, а вокруг него, словно живой барьер, собрались все, кто был ему дорог. Рон и Гермиона сидели на краю постели, бледные и молчаливые, их плечи касались плеч Гарри, словно они пытались принять на себя часть его ужаса. Молли Уизли не отпускала его руку, и ее пальцы время от времени судорожно сжимались, а по щекам катились беззвучные слезы. Билл стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, его обычно добродушное лицо было мрачным и напряженным. А у самых ног кровати, на холодном каменном полу, растянулся огромный черный пес. Его голова лежала на лапах, но все его тело было напряжено, как пружина, а умные глаза, полные боли и ярости, не отрываясь, смотрели на Гарри.
Кэтрин замерла в тени соседней койки, чувствуя себя одновременно и участницей, и посторонней в этом кругу горя и преданности. Она не смела нарушить эту хрупкую тишину, этот священный круг близости, в который у нее не было права войти.