Перемалывай сердце в пыль, пусть улетает к апрелю.
Потому что когда я люблю тебя — я права.”
Мельница - “Об устройстве небесного свода”
Июль 1976 год
Воздух в гостинной особняка Блэков был густым, как похлебка, и таким же ядовитым. Пахло старой пылью, воском для полировки столов из красного дерева и невысказанными проклятиями, витавшими здесь поколениями.
Сириус стоял спиной к двери, прямиком напротив камина, котором вяло потрескивали поленья. Он не сидел. Сидеть — означало участвовать в этом фамильном ритуале ненависти. Он был в своей лучшей мантии, но чувствовал себя так, будто на него надели скатерть.
Напротив, в большом кресле, восседал его отец, Орион Блэк. Его лицо было высечено из мрамора — холодное, непроницаемое, с тонкими, плотно сжатыми губами. Он не кричал. Он изрекал. Его слова падали, как обточенные льдины:
— Твое место — здесь. Твоя кровь — здесь. Твое будущее — здесь. Все эти... забавы в Хогвартсе должны закончиться. Пора принимать свою судьбу, Сириус. Повзрослей!
Рядом, вся в черном, как ворон, стояла его мать, Вальбурга Блэк. Ее пальцы, похожие на когти, впились в спинку кресла супруга. Ее красивое лицо, обычно надменное, сейчас было искажено гримасой ярости и — что было страшнее — неподдельного, животного страха.
— Он оскверняет наш род! — ее голос, пронзительный и резкий, резал слух, взвинчиваясь до особо высоких нот. — Дружба с кровными предателями! Позорные метки в школьном досье! Он выставляет нас на посмешище! Он... он сам стал магглорожденным в душе!
Сбоку, в тени, словно избегая света огня, стоял Регулус. Младший брат. Болезненно бледный, худой, с огромными глазами, в которых читался ужас и.… какое-то странное, нездоровое любопытство. Он ловил каждый взгляд, каждое слово, как будто наблюдал за представлением, исход которого определит и его судьбу в том числе.
Сириус чувствовал, как знакомый, адский огонь закипает у него в груди. Это была не ярость. Это было нечто большее — отвращение. Глубокое, физиологическое отвращение к этим стенам, к этим портретам, к этим людям, которые называли себя его семьей.
— Моя судьба? — его собственный голос прозвучал низко и спокойно, и эта тишина была опаснее любого крика. Он окинул взглядом их всех — отца-статую, мать-фурию, брата-призрака. — Моя судьба не в том, чтобы гнить в этом склепе и целовать полу мантии тому, кто называет себя Темным Лордом. Я видел, к чему ведет ваша «судьба». К трусости, к рабству, к убийствам ни в чем не повинных людей.
— Мальчик! — взвыла Вальбурга. Ее рука потянулась к палочке.
— Не смей так говорить в этом доме! — впервые голос Ориона дрогнул, обнажив стальную ярость под внешне ледяной поверхностью.
— Этому дому скоро придет конец, — Сириус парировал, его глаза горели. — И всем, кто в нем застрял. Вы так боитесь всего нового, всего живого, что предпочитаете умереть в своем величии, чем попробовать жить по-настоящему.
Он сделал шаг назад, к своей сумке, уже стоявшей у двери. Это был не чемодан, а простой рюкзак, набитый до отказа. В нем не было фамильного серебра или древних фолиантов. Там были фотографии, письма от Джеймса и Римуса и потрепанная кожаная куртка — его настоящие сокровища.
— Если ты переступишь этот порог, — прошипела Вальбурга, и ее голос стал тихим, как шипение змеи, — ты больше не мой сын. Ты — никто. Ты — грязь под моими ногами. Твое имя будет вычеркнуто!
Сириус остановился у самой двери. Его рука уже лежала на холодной ручке. Он обернулся в последний раз. Его взгляд скользнул по бледному, испуганному лицу Регулуса, по багровому от ярости лицу отца, по искаженному ненавистью лицу матери.
Сириус усмехнулся. В его глазах не было ни сомнения, ни сожаления. Только ледяная, безоговорочная решимость и щемящая боль, которую он никогда и никому не покажет.
— Мне плевать, — сказал он тихо, и эти два слова прозвучали громче любого крика. — Я сам вычеркиваю вас из своей жизни. Всех.
Он резко дернул ручку, распахнул тяжелую дубовую дверь и шагнул на улицу. В спину ему полетело последнее проклятие матери и оглушительный, яростный вой семейного портрета. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком. Он не обернулся. Он сделал глубокий вдох, впуская в легкие не воздух, а свободу. Холодную, колючую, пугающую и бесконечно прекрасную. Он не ушел в никуда. Он ушел к себе. В дом Джеймса, к верности, к жизни. И он никогда, никогда не оглянется на этот проклятый дом.