Он сжег за собой все мосты, и пламя этого пожара осветило его путь на всю оставшуюся жизнь.
Июль 1995 года
Лондонская ночь была сырой и холодной, туман окутывал площадь Гриммо словно стыдливая пелена, пытаясь скрыть ее мрачные секреты. Два силуэта стояли посреди брусчатки, не шевелясь, как памятники самим себе.
Сириус медленно вдохнул холодный ночной воздух. Он смотрел на дом номер двенадцать. Дом, которого не было видно для магглов. Дом-призрак. Его взгляд был тяжелым, полным старой, выжженной дотла ненависти. Он не видел заколоченных окон и потрепанных кирпичей. Он видел отца за этим окном, мать, кричащую в этом дверном проеме, испуганное лицо Регулуса в тени. Прошло двадцать лет…
— Я поклялся никогда не возвращаться, — его голос прозвучал хрипло, разрывая сырую тишину. — Поклялся, что скорее умру, чем снова ступлю на этот порог. А теперь... теперь он — единственное, что у меня осталось. Единственное убежище.
Он горько усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья.
Рядом с ним, плечом к его плечу, стояла Кэтрин. Но ее взгляд был прикован не к соседнему дому, а к пустому пространству через дорогу, где сейчас, в самом сердце Лондона, стоял ее призрак. Воздух над брусчаткой колыхался от жара, которого не было, вырисовывая контуры сгоревших стен и почерневших балок. Она видела сквозь туман обугленный дверной косяк и остов лестницы, ведущей в никуда. Дом, в котором остались ее книги, ее планы, ее будущее. Пепел и память, перенесенные сюда ее болью.
— А я.. я поклялась всегда возвращаться. «Домой», —прошептала она, и ее голос был тихим, как шелест пепла. — Так хотела сделать его нашим настоящим домом. А теперь... теперь он преследует меня даже здесь. — Она обвела рукой пустое, дрожащее марево, где когда-то в Ароншире цвела ее сирень.
Они стояли спиной к спине, два изгнанника. Он — перед призраком дома, который всегда ненавидел. Она — перед призраком дома, который так безумно любила, явившимся сюда, на эту проклятую площадь, словно чтобы подчеркнуть ее потерю.
Сириус медленно повернулся. Его глаза, сейчас не голубые а такие же серые и бездонные, как эта лондонская ночь, встретились с ее взглядом. В них не было ни ярости, ни бравады. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и понимание.
— Наследство Блэков, — он с горькой иронией кивнул на мрачный особняк. — Тюрьма. Проклятие. Ненависть.
Он сделал шаг к ней, сквозь невидимую глазу пелену горячего пепла, и его палец, теплый и шершавый, мягко провел по ее щеке, указывая на дрожащее марево.
— Наследство Кеймов, — его голос стал тише. — Пепел. Память. Любовь.
Он взял ее ледяные пальцы в свою ладонь и прижал их к груди, где бешено билось его сердце.
— Мы оба потеряли свои дома, Кэт. Но мы не потеряли друг друга. Пока мы есть друг у друга... — он не закончил, просто сжал ее руку крепче.
Они стояли так, два призрака на пустынной площади, зажатые между двумя домами-призраками — одним ненавистным и одним любимым, явившимся из пепла. И в этой жуткой, невозможной симметрии была чудовищная, вселенская несправедливость. Но в их сплетенных пальцах был единственный ответ, который они могли дать этой несправедливости.
***
Воздух в библиотеке Гриммо двенадцать был густым от пыли веков и невысказанных слов. Сириус сидел, развалившись в кресле Ориона у потухшего камина, уставившись в черную яму золы. Бутылка огненного виски стояла на полу, почти пустая. Он не был пьян. Он был просто... пуст.
Шаги на лестнице были тихими, но он узнал ее походку, даже сквозь толщу своего отчаяния. Кэтрин остановилась в дверном проеме, окутанная тенью, словно призрак из его другого, сгоревшего прошлого.
— Кэти, — его голос сорвался, звучал хрипло и устало, будто он только что кричал, хотя в доме царила гробовая тишина. — Вернись к Лунатику. Поспи еще хоть одну ночь в его нормальной кровати.
Он не посмотрел на нее. Он не мог. Стыд и горечь сжигали его изнутри. Он предложил ей это — вернуться к Римусу, в его скромную, но чистую квартирку, подальше от этого склепа, от него, от этого удушья. Он хотел отдать ее чему-то светлому, нормальному, даже если это разорвало бы ему сердце. Кэтрин не двинулась с места. Она стояла, вся прямая и тихая, и ее молчание было громче любого крика.