— В кровати Римуса, — произнесла она четко, и каждое слово падало, как камень, в звенящую тишину библиотеки, — должен спать Римус.
Она сделала шаг вперед, потом еще один, выходя из тени в полосу лунного света, серебрящимся потоком, лившимся из высокого окна. Ее лицо было бледным и решительным.
— А я, — она остановилась прямо перед его креслом, глядя на него сверху вниз, и в ее глазах горел не холод, а яростная, непоколебимая уверенность, — должна спать в твоей постели, Сириус.
Она не говорила это как предложение или просьбу. Это был приговор. Факт. Закон, более древний, чем все правила чистоты крови, выцарапанные на этих стенах. Сириус поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала война — ненависть к себе, желание защитить ее от себя же, и та дикая, всепоглощающая потребность, которую только она могла утолить.
— В этой... пропасти? — он с ненавистью махнул рукой, указывая на весь дом, на себя, на свою душу.
— Особенно в этой пропасти, — парировала она без тени сомнения. Ее рука потянулась к нему, и она коснулась его щеки. Ее пальцы были прохладными, но прикосновение обожгло его, как раскаленное железо. — Ты не выгонишь меня, Сириус. Не заставишь выбрать что-то полегче, попроще. Ты — мой выбор. Весь. Со всем твоим чертовым наследством, твоим безумием и этой ужасной постелью с колдовскими узорами.
Она наклонилась к нему, и ее лоб уперся в его лоб. Ее дыхание смешалось с его дыханием, пахнущим виски и отчаянием.
— Я люблю тебя. И мы будем спать в нашей общей проклятой постели, в нашем проклятом доме. Потому что мы друг у друга есть.
Он зарычал что-то нечленораздельное — облегчение, боль, капитуляцию — и потянул ее к себе, в кресло, на колени, в свои объятия. Он впился лицом в ее шею, вдыхая ее запах — единственное, что пахло жизнью в этом царстве мертвых. Он проиграл. Он сдался. И в этом поражении он обрел свою единственную и самую важную победу. Она была права. Они были друг у друга. И никакие призраки прошлого не могли разлучить их с этой истиной.
***
Первое утро в проклятом доме началось не с рассвета. Свет, пробивавшийся сквозь запыленное окно, был серым и неопределенным, не решившимся назвать себя ни ночью, ни днем. Воздух в спальне Сириуса был холодным, пахнущим затхлостью, его табаком и вековой пылью.
Сириус не спал. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, а взгляд впивался в барельефы на балдахине кровати — тех самых уродливых слизней, что преследовали его все детство. Тело затекло от неподвижности, но он не шевелился, боясь разбудить ту, что спала, прижавшись спиной к его боку. На ее обнаженной спине, прикрывая лопатки и часть позвоночника, лежала его черная рубашка. Ткань поднималась и опускалась в такт ее ровному, глубокому дыханию — единственному спокойному и живому ритму в этом мертвом доме.
Он всю ночь стоял на этом незримом посту, прислушиваясь к скрипам старого дерева, гулу в водопроводных трубах и вою сквозняков под дверью. Каждый звук заставлял его мышцы непроизвольно напрягаться, ожидая угрозы. Он оберегал ее сон как последнюю святыню, как тихую гавань в самом сердце своего личного ада.
Кэтрин проснулась без судорожного вздоха и не сразу открыла глаза. Сначала ее тело едва заметно изменило ритм дыхания. Пальцы спящей руки слегка дрогнули, сжав край простыни. Сириус замер, чувствуя это микроскопическое изменение в атмосфере комнаты, но продолжал смотреть в потолок, делая вид, что спит. Она медленно перевернулась на спину, и рубашка сползла с нее, обнажив плечо. Она не стала ее поправлять. Ее глаза,полностью ясные, уставились в тот же потолок.
— Он воет, — тихо сказала она. Голос был низким, немного хриплым от сна, и резал тишину, как нож. – Дом.
Сириус перевел взгляд на нее. Она уже смотрела на него. В ее взгляде не было ни смущения, ни романтической томности — лишь обоюдное, гипертрофированное восприятие реальности.
— Сквозняк в дымоходе, — так же тихо ответил он. — Или призрак какой-нибудь двоюродной тетушки. В этом доме сложно сказать наверняка.
Они снова замолчали, слушая гулкий стон, прокатившийся по стенам. Это был звук одиночества, вмерзший в саму штукатурку. Она откинула его рубашку и встала. Холодный воздух укусил кожу, заставив ее вздрогнуть. Прямая, гордая, она сделала шаг к стене, к призракам его прошлого, фотографиям, вплавленным в обои. Свет из окна лежал на ее спине пепельной полосой.