Она смотрела на меня своими спокойными глазами. Глазами хорошей актрисы. Вопрос был разумным. Попыткой мира. Но каждое ее слово звучало для меня теперь как ложь. «Установленный порядок». Чей порядок, дорогая? Тот, где вы вдвоем вершите что хотите? «Риск попадания паров». А что ты там вообще собралась варить?
Я медленно обернулась. Я чувствовала, как мое лицо становится деревянным, маска гостеприимства сползала, обнажая холодную сталь материнского инстинкта.
— Подвал, — прозвучал мой голос чужим, плоским и безжизненным. — Он сырой, и там полно хлама, но он дальше всего от спален. И от кухни.
Подальше от меня. Подальше от моей семьи. Я не хочу знать, что вы там делаете. Я не доверяю вам.
Я видела, как она замирает. Видела, как Сириус поднимает на меня взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая дикая искра, готовая превратиться в пламя. Он хотел что-то сказать, защитить ее. От меня. В моем доме. Нет, — пронеслось у меня в голове. — Это не ваш дом. Это склеп, который вы нам подарили. И теперь я в нем хозяйка. Я буду мыть его, чистить и охранять от всех. И от вас тоже.
Кэтрин что-то тихо сказала мне в спину. «Спасибо». Я не стала отвечать. Я хлопнула заслонкой плиты, чтобы оглушительный металлический звонок поставил точку в этом разговоре. Я не оборачивалась. Я стояла лицом к своему котлу, к своим пирогам, к своему очагу. И чувствовала их взгляды у себя за спиной — его, яростный и раненый, и ее, спокойный и закрытый.
Я все видела. Видела, как он ищет ее взгляд в комнате, полной людей. Видела, как ее рука на долю секунды касается его спины, проходя мимо. Я догадывалась. Но догадываться — было страшно. Страшнее, чем знать. Потому что знать — значит что-то делать. А делать — значит признавать, что мои муж и дети живут под одной крышей с беглым преступником и его… его подругой, чьи мотивы были мне совершенно неясны. Они думали, что этот дом — их убежище.
Но они ошибались.
На этот год сердцем Гриммо двенадцать была я. И мое сердце было полно страха и подозрений. И я сама бы сожгла этот чулан дотла, если бы это потребовалось, чтобы защитить своих детей. Даже от тех, кого я когда-то считала друзьями.
***
Кэтрин медленно шла по коридору длинному и узкому, следуя за Сириусом. Он шел с неестественно прямой спиной, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в тишине мрачного дома. Он вел ее смотреть то, что ненавидел больше всего на свете.
— Вот он, — его голос прозвучал глухо и безжизненно. Он отступил на шаг, дав ей пространство, и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Музей моей прекрасной семьи.
Взгляд Кэтрин скользнул по гобелену, и ее дыхание застряло в горле. Она ожидала чего угодно — старого свитка, пыльной картины. Но не этого. Не этого монументального, идеально вытканного древа, уходящего ввысь, увенчанного девизом «Toujours Pur», которое казалось не написанным, а выжженным на самом нутре этого дома.
Она молча, почти завороженно, подошла ближе. Ее пальцы инстинктивно потянулись к вышитым именам, но остановились в сантиметре от ткани, будто боясь обжечься.
— Сириус... — она прошептала его имя, не зная, что сказать. Это было больше, чем генеалогия. Это была карта ненависти. Карта безумия.
Ее глаза автоматически стали искать его. И нашла. Его имя, аккуратное, черное, еще не испорченное. Рядом — Регулус. А потом... ее взгляд упал ниже. На черную, обугленную дыру, из которой торчали лишь обрывки нитей. Она поняла, что это значит, еще до того, как увидела имя его кузины, Андромеды, постигшей ту же участь.
Она обернулась к нему. Он стоял, глядя на эту дыру с таким ледяным, невыразимым презрением, что у нее сжалось сердце.
— Они выжгли ее, — сказал он тихо, и в его голосе не было боли. Была лишь бесконечная, усталая горечь. — Как клеймо на скотине. Как будто ее никогда не существовало. Как будто мы все — просто скот для их безумной чистоты.
Кэтрин не стала говорить пустых утешений. Не сказала «мне жаль» или «это ужасно». Она понимала — для него это было бы оскорблением. Вместо этого она сделала шаг к нему, заслонив собой гобелен, заставив его смотреть на себя.