— Скальпель — это для уже мертвого мяса, — неожиданно грубо парировал Грюм, отталкиваясь от стеллажа и делая шаг вперед. Его магический глаз пристально уставился на нее, а настоящий сузился. — Твой отец не только склянки закупоривал, но и дрался как бешенный барсук, когда ситуация того требовала. Мы работали с ним в одной команде, пока Билл Эндрюс, гореть ему в аду, не решил, что на Темной стороне больше проживет.
Кэтрин замерла, словно ее окатили ледяной водой. Она видела фотографии отца в мундире мракоборца, но всегда представляла его кабинетным ученым, стратегом. Эти слова Грюма оживляли призрак, делая его реальным, яростным и незнакомым.
— Ты должна драться, Кейм, если ты его дочь, — проскрипел Грюм, и в его голосе не было привычной насмешки, а лишь суровая, почти отеческая требовательность. — Не нюхать, не вытирать сопли тем, кто рядом, а кусаться. Осторожность сгодится для шпиона, но когда жареный петух клюнет в одно место, тебе понадобятся зубы и когти. Я могу учить тебя. Если, конечно, не побоишься.
Он бросил ей вызов. Прямой и недвусмысленный. Не предложение помощи, а испытание.
Кэтрин выдержала его взгляд. В горле пересохло. Мысль об уроках боя у этого сурового, израненного ветерана одновременно пугала и зажигала внутри нее какой-то давно забытый, дикий огонек. Огонек, доставшийся ей, возможно, в наследство.
— Я... — ее голос дрогнул, но она заставила его звучать твердо, вонзая в Грюма взгляд, острый как бритва. — Я не боюсь Вас. Я не была с вами знакома до двадцать четвертого июня, мистер Грюм. До этого «советы» мне давал Барти Крауч младший. И я прекрасно усвоила этот урок. Так что да, — она сделала шаг навстречу, ее тихий голос внезапно зазвучал сталью, — учите. Научите меня отличать друга от врага не по форме лица, а по тому, куда он целится. Научите бить так, чтобы враг не поднялся. Чтобы мне никогда больше не пришлось быть чьей-то марионеткой.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже магический глаз Грюма на мгновение замер, уставившись на нее, будто видя впервые. Он оценивающе молчал несколько секунд, а затем хриплый, похожий на скрежет гравия смех вырвался из его груди.
— Ну что ж, — он хмыкнул, и уголок его рта дернулся в широком, почти хищном оскале. — Посмотрим. Для начала научись не вздрагивать, когда я внезапно появляюсь у тебя за спиной. Первый урок начнется завтра на рассвете. Не опаздывай, девочка.
— Тогда договорились, — заключил Дамблдор, наблюдавший за этим обменом с легкой, одобрительной улыбкой, но в его голубых глазах читалась внезапная настороженность. — Я дам знать кое-кому из наших... сочувствующих в Министерстве...
***
Дверь за двумя волшебниками закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, густая и звенящая, как лед после удара. Напряжение, сковавшее плечи Кэтрин, наконец отпустило, сменившись глухой, ноющей усталостью. Она медленно опустилась в кресло, снова оказавшись одна в окружении мрачных портретов Блэков.
Портрет Финеаса Найджелуса мирно похрапывал в пыльной золоченой раме, хотя еще несколько минут назад один из бывших директоров Хогвартса внимательно слушал разговор. Кэтрин бросила на него короткий, оценивающий взгляд. Притворяется. Все они здесь только и делают, что притворяются.
Ее пальцы сами потянулись к вискам, пытаясь помассировать нарастающую головную боль. Не Грюм с его уроками борьбы, не возвращение в Министерство пугали ее в эту секунду. Перед глазами стояло бледное, искаженное подозрением лицо Молли Уизли.
«Она боится меня. Видит в меня угрозу. Соучастницу».
Это было невыносимо. Она, которая годами зашивала раны, утешала плачущих первокурсников, которая дала клятву не навреди — теперь была монстром в глазах матери, защищающей своих детей. Горькая ирония сжимала горло. Она понимала Молли. Понимала ее страх до дрожи. Но от этого понимания не становилось легче. Стена между ними казалась выше и неприступнее, чем любая магия.
Она провела ладонью по холодному дереву стола Ориона Блэка. Этот дом. Этот проклятый, темный дом с его ядовитыми обоями и удушающим наследием. Он впитывал в себя все, как вампир, — надежды, свет, доверие. И теперь он высасывал его из отношений с Молли, превращая их в прах и подозрения.
Кэтрин закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя тот самый «стальной стержень», о котором говорил Грюм. Она нашла его. Но он был холодным и одиноким.