И этот вид обжег меня больнее, чем любое заклинание. Это была не ссора. Это был... странный, извращенный ритуал скорби. Они разделяли эту ярость. Он — крушил. Она — принимала удар на себя, позволяя ему разрушать, потому что не могла позволить ему разрушить себя самого.
Она потакает ему. Она поощряет этот безумный огонь в нем, вместо того чтобы залить его. Утром — один учит ее разрушать. Днем — они разрушают вместе.
Я не сказала ни слова. Что я могла сказать? Приказать ему успокоиться? Он бы лишь рассмеялся мне в лицо. Угрожать? Он здесь хозяин. Я просто отступила, тихо прикрыла дверь, как будто боялась разбудить спящего дракона, и прислонилась к холодной стене коридора, чувствуя, как слезы бессилия и страха катятся по моим щекам.
Одни мои дети в опасности там, снаружи. А другие — здесь, внутри, в эпицентре чужой, непонятной и такой же разрушительной бури. И я абсолютно ничего не могу с этим поделать. Только стоять и слушать, как внизу воцаряется тишина — страшная, гнетущая, куда более зловещая, чем тот грохот. И знать, что завтра утром этот кошмар начнется снова.
***
Ночь впилась в стекло густой, непроглядной смолой. Сириус сидел на подоконнике, наполовину высунувшись в черную прорубь окна, зажав между пальцев окурок. Дым выходил изо рта сгустками ярости, растворяясь в спертом воздухе спальни. Он не спал. Сны были хуже, чем эта проклятая вахта.
Несколько дней. Несколько ночей. Тело горело на изломе, мышцы сводило от напряжения, а за глазами стояла одна и та же картина: Гарри. Бледный. Один. С поднятой палочкой против тварей, что когда-то свели с ума его самого.
Рядом на кровати шевельнулась Кэтрин. Во сне она провела ладонью по простыне, ища его. Пальцы сжали холодную ткань, и она беспокойно дернулась, отшатнувшись от пустоты. Этот маленький, бессознательный жест вонзился ему в ребра острее любого ножа.
Уйти. Сейчас. Мысль ударила в висок, ясная и неоспоримая. Вскочить. На чердак. К Клювокрылу. Врезаться в эту черную пустоту ночи и рвать ее когтями и крыльями, пока не доберется до него. До того мальчишки, которого он обязался защитить ценой всего. Всего.
Его пальцы с такой силой сжали каркас окна, что дерево затрещало. Он уже почти оттолкнулся, чтобы сделать этот шаг — шаг к свободе, к действию, к долгу.
Но вместо этого он с диким, беззвучным рыком вцепился зубами в остатки сигареты. Горький вкус фильтра заполнил рот. Он швырнул окурок в ночь, следя за тем, как тот уходит в темноту, как падающая звезда, наоборот.
Бессилие сковало горло стальными тисками. Он не мог поехать. Он был прикован к этому дому, к этим стенам, хуже, чем к стенам Азкабана. Там хоть не было этого вечного, унизительного выбора.
Его взгляд упал на ночной столик. На маленький пузырек с успокоительным, что она ему готовила. Его ритуал. Его ночная дань попытке забыться. Схватив склянку, он с силой отщелкнул пробку большим пальцем. Он посмотрел на мутноватую жидкость, на эту слабую попытку заткнуть дыру в его голове. Потом его глаза метнулись к спящей Кэтрин, сновавшей по простыне рукой в тщетных поисках его тепла.
С резким, отрывистым движением он высунул руку в окно и перевернул пузырек. Жидкость тонкой струйкой устремилась вниз, исчезая в темноте. Ни снадобья. Ни забытья. Ни капитуляции.
Он швырнул пустую склянку в ночь, где та со звоном разбилась о стену. Он не лег. Он остался сидеть на своем посту, впиваясь взглядом в ночь, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Он будет сидеть здесь. Гореть. Бодрствовать. И ненавидеть каждую секунду этой вынужденной неподвижности, потому что это было единственное, что он еще мог делать по собственной воле.
***
Сириус Блэк
Тишина. В этом проклятом доме ее всегда слишком много, и она всегда не та. Гнетущая, тяжелая, как саван. Но вот она, другая. Рядом. Только ее дыхание, ровное и глубокое. Спит.
Спит, черт возьми. После всего этого. После Грюма, после моей истерики в подвале, после того как я чуть не разнес пол-дома... а она просто легла и уснула. Как в тот раз в хижине, после того как я, обезумевший от свободы и страха, чуть не сжег ее лачугу дотла. Просто... доверилась.