Доверилась. Мне. Последнему сумасшедшему Блэку, который только и умеет, что ломать. Иногда мне кажется, я до сих пор не проснулся. Что это какой-то жестокий розыгрыш. Что вот-вот я очнусь в той клетке в Азкабане, а ее... ее никогда и не было.
Два года. Мерлин, два года жизни. Она нашла меня тогда в обличье пса, полумертвого, затравленного, и не испугалась. Не прогнала. Не стала звать мракоборцев. Она затащила меня в свой дом, этот пахнущий травами и чистотой домик, и... начала чинить. Как сломанную игрушку. Терпеливо, методично, без глупых вопросов. Целительница.
А потом... потом она увидела не пса. Увидела меня. Сириуса мать его Блэка. Со всей моей яростью, с моим багажом Азкабана, с моей одержимостью Гарри. И местью Питеру Петтигрю. И не отвернулась. В ее глазах не было ни жалости, ни страха. Было... понимание. Моя храбрая девочка. Как будто она с самого начала знала, какая грязь ко мне прилипла, и была готова с этим работать. Готова принять эту грязь как часть меня.
И тогда я совершил самую подлую вещь в своей жизни. Я позволил ей это сделать. Позволил ей поверить, что меня можно починить. А потом... я сбежал. Оставил ее одну с ее травами и тишиной, потому что испугался. Не Пожирателей. Не Волан-де-Морта. Испугался этого... этого спокойствия. Этой тихой гавани, в которой мое безумие казалось таким громким и уродливым. Испугался, что привыкну, что ослабею.
И выбрал другую одержимость. Более понятную, более оправданную. Мальчика. Единственное, что осталось от Джеймса. Мою клятву. Мой долг. Самую важную в мире вещь, которую я при этом не могу выполнить как следует. Запертый здесь, я для него не крестный. Я — еще одна клетка, в которую его сажают другие взрослые. Еще одно разочарование. И она... она видит это. Видит, как я рвусь к нему и как он рвется ко мне, и как эта чертова стена между нами растет с каждым днем. И ничего не может с этим поделать. Как и я.
Она самая упрямая и самая терпеливая женщина на свете. Она может часами возиться со склянками, добиваясь идеального оттенка, может выслушивать истерики всех этих несчастных детей, может терпеть мое чертово ворчание и мои срывы. Но попробуй тронь того, кто ей дорог... В ней просыпается не медик. Просыпается дикая кошка. Та, что вышла из огня нападения Крауча, и не сломилась. Та, что смотрит в лицо Грюму и не моргает. Даже меня передергивает от вида его каменной рожи. И в эти моменты я смотрю на нее и чувствую дикую, почти неконтролируемую гордость. Такую животную страсть и такую же дикую ярость — ко всем, кто может ей навредить. Ко всему миру. К себе.
Она думает, что я не вижу, как она стискивает зубы, видя косые враждебные взгляды членов ордена. Как она прячет дрожь в руках после тренировок. Как она смотрит иногда в стену этим пустым взглядом, тем самым, что бывает у тех, кто слишком много видел. Но она не сдается. Никогда. Она как тот скалолаз из книжки, что я читал в детстве — срывается, кажется, разобьется, а потом снова цепляется за скалу и лезет выше. И я... я просто смотрю на нее и не могу поверить, что она все еще здесь. Что она выбрала остаться. Здесь. Со мной. В этом склепе.
Ребенка, которого оставил мне Джеймс, она приняла так, словно это и ее крестник тоже. Потому что он часть меня, моей истории, моей дикой жизни. Боже, как бы она понравилась Лили….
Она спит. И ради этих редких секунд, когда ее лицо расслаблено и в нем нет той вечной усталой собранности, когда можно разглядеть ту девчонку с озорными глазами, которая когда-то громко хохотала со мной на Сицилии... ради того, чтобы это дыхание оставалось ровным... ради этого я готов сидеть в этой чертовой клетке. Готов грызть решетку. Готов быть «хорошим мальчиком» для Дамблдора. Потому что если с ей что-то случится из-за меня... если эта тварь там, снаружи, до нее доберется...
Нет. Этого не будет. Они могут забрать все. Свободу, славу, даже жизнь. Но ее — нет. Она не их приз. Она не награда для героя. Она... она то, ради чего я вообще еще дышу. Последнее, что у меня осталось от человека. И я сожгу этот мир дотла, если кто-то посмеет к ней прикоснуться.
Я тебя не отпущу, — мысль проносится с ясностью удара молнии. — Никогда. Ты можешь ненавидеть меня за это, можешь плевать мне в лицо, но я буду держать тебя здесь, в безопасности, даже если для этого мне придется стать тюремщиком для нас обоих.
Спи, Кэт. Спи. Я здесь. Я буду охранять твой сон. Это единственное, что я еще могу сделать правильно. И единственное, за что мне не стыдно.