Кэтрин пристроилась на краю стола, и кот тут же запрыгнул к ней на колени, устроившись клубком. Она погрузила пальцы в его теплую шерсть, слушая успокаивающую вибрацию его мурлыканья.
Молли, проносясь мимо с подносом, на секунду замерла. Ее взгляд скользнул по сидящей на краешке Кэтрин, по коту на ее коленях. Ничего не сказав, с деловым видом, она поставила на стол рядом с ней еще одну чашку — со свежезаваренным чаем. Не глянула на нее. Не кивнула. Она села напротив, через стол, на почтительном, но не враждебном расстоянии — не между ней и детьми, а как бы в другом конце их общего круга. Она принялась оживленно что-то говорить Артуру, делая вид, что полностью поглощена разговором. Но ее глаза на мгновение встретились с глазами Кэтрин.
И Кэтрин поняла. Это был не мирный договор. Это было молчаливое признание: «Я не понимаю тебя. Я не доверяю ему. Но я вижу, что вы — часть этого теперь. И пока вы делаете его… — ее взгляд скользнул в сторону библиотеки, откуда доносился приглушенный смех, — …немного счастливее, ты можешь пить мой чай».
И Кэтрин, отпив глоток обжигающего, сладкого чая и вдохнув его теплый, знакомый аромат, чуть улыбнулась. Напиток был крепким, с нотками мяты и шалфея. Таким, каким его любила пить сама Молли Уизли. Кэтрин прикрыла глаза, слушая скрипучее мурлыканье кота на коленях и привычный успокаивающий сердце спор Уизли за столом. Кэт обняла руками чашку, вдыхая аромат со спокойно улыбкой, тихим, сдержанным жестом благодарности, который говорил: «Спасибо. Я ценю это. Я понимаю».
Молли тут же отвела взгляд, сделав вид, что ее срочно нужно отчитать близнецов за попытку подсыпать Рону в сок Перечный порошок. Но ее уши покраснели. И в этот момент Артур, словно чувствуя ее напряжение, привычно, по-супружески, протянул руку и взял ее ладонь в свою, мягко сжав. Он ничего не сказал, просто продолжил кивать что-то Фреду, но этот жест был ясен: «Я с тобой. И все правильно ты делаешь».
Наконец-то стало по-настоящему тихо. И по-настоящему по-домашнему.
***
Римус с тихим, почти неслышным стуком поставил опустевшую чашку на низкий столик у кресла. Кэтрин чуть поправила на плече сползающий край пледа — и это был не просто плед. Это был тот самый грубый, в клетку, домотканый плед, который она когда-то принесла в его кабинет, жалуясь, что от сырых стен замка вечно зябнет. Он с тех пор так и лежал у него на спинке кресла, дожидаясь ее визитов. Теперь он переехал на Гриммо. Они молчали уже около часа, глядя на то, как догорают поленья в камине, погруженные каждый в свой собственный лабиринт мыслей.
С кухни доносился громкий, раскатистый смех Тонкс и семейства Уизли — веселый, беззаботный шум, который лишь подчеркивал тихую, мирную ауру, царившую в гостиной. Сириус дремал, растянувшись на диване, положив на грудь раскрытую книгу. Его дыхание было ровным и спокойным.
Римус слегка, почти вопросительно, повернул голову в сторону Кэтрин. Девушка, не поднимая глаз от вязания, едва заметно пожала одним плечом, ловко переворачивая спицы, чтобы начать новый ряд. Этот безмолвный диалог длился меньше секунды, но был насыщен полным пониманием: «Все в порядке?» — «Все в порядке».
С кухни донесся очередной взрыв смеха, и Тонкс что-то громко, с воодушевлением выкрикнула. Римус неосознанно, повинуясь какому-то внутреннему магниту, повернул голову в сторону звука. Кэтрин светло улыбнулась одними глазами, уголки ее губ дрогнули, но она продолжила вязать, не проронив ни слова.
Римус, поймав ее взгляд, смущенно опустил голову, якобы с большим интересом рассматривая свои ладони и шрамы на костяшках пальцев. Но в уголках его глаз затаилась теплая, ответная благодарность за ее тактичность.
Между ними повисло знакомое, комфортное молчание. То самое, что они оттачивали еще в Хогвартсе, в его кабинете, заваленном книгами и пахнущем заваркой и пылью. Тогда она, молодой целитель, измотанная сменами в больничном крыле, приходила к нему не за разговорами или советами. Она приходила помолчать. Сидела в таком же кресле, иногда что-то вязала или просто смотрела в окно, пока он проверял пергаменты. Они не нуждались в словах, чтобы поддерживать друг друга. Их тишина была самой искренней формой дружбы — способом сказать: «Я здесь. Ты не один. И нам не нужно притворяться».