Ее каблуки отбивали на каменных плитах пола четкий, безжалостный марш. Стук. Стук. Стук. Она мысленно вела этот счет, как узник ведет черточки на стене своей камеры. Этот ритм был единственным, что удерживало ее от того, чтобы не развернуться и не побежать прочь из этого холодного великолепия.
Впереди, у массивных дверей лифта из полированной бронзы, замерла небольшая группа. Ее взгляд, острый и натренированный за годы вынужденной скрытности, скользнул по ним с деланным, вежливым безразличием. Артур Уизли. Его доброе, немного растерянное лицо было знакомым пятном в этой казенной пустоте. И тут же ее зрачки, сузившиеся от концентрации, наткнулись на другую фигуру.
Гарри. Прибыли, наконец-то.
Он стоял чуть поодаль, плечи неестественно прямые, словно его вбили в пол. Весь его вид кричал о напряжении, которое он отчаянно пытался скрыть. Он был похож на загнанного зверька, окруженного невидимыми хищниками, готового в любой момент или броситься в бой, или сжаться в комок.
Внутри у Кэтрин все оборвалось и застыло. Лед пронзил каждую вену, сменив удушливый жар. Она не сбавила шаг. Не изменила выражения лица. Она была мраморной статуей, отчеканенной в образе безупречного министерского служащего. Любой ее неверный шаг, любой взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного, мог стать фатальным — для него, для нее, для всех, кто был с ними связан.
Двери лифта с глухим лязгом начали медленно сходиться, разрезая пространство между ними.
И в этот узкий, исчезающий промежуток их взгляды встретились.
Всего на одно мгновение. На один удар сердца.
Ее глаза, обычно скрывавшие завесу иронии или усталой мудрости, теперь были абсолютно обнажены. В них не было ни слова, ни намека на улыбку. Только чистая, бездонная, сконцентрированная тревога. Глубокая, всепоглощающая забота, которую она не могла и не смела выразить иначе. Она не моргнула. Лишь веки ее дрогнули с почти невидимой, микроскопической амплитудой — крошечная трещина в ее безупречной маске. Секундная вспышка молчаливого признания: «Я вижу тебя. Я здесь. Держись».
И он понял.
Не умом, а чем-то более древним, инстинктивным. В его изумрудных глазах, за стеклами очков, мелькнуло не удивление, а мгновенное, безошибочное узнавание. Он увидел не чиновницу. Он увидел ее. Тот самый безмолвный язык, на котором говорили Сириус и Римус, язык взглядов, полных боли, ярости и непоколебимой верности. Взгляд своего человека во враждебном мире.
Бронзовые двери с оглушительным щелчком замкнулись, разрывая зрительный контакт и увозя его прочь.
Ритм ее шагов снова заполнил коридор. Стук. Стук. Стук. Но теперь он звучал иначе — оглушительно громко в давящей тишине, отдаваясь эхом в ее онемевшей груди.
Она не остановилась. Не обернулась. Она сделала еще несколько безупречных, ровных шагов, свернула за угол в безлюдную, тускло освещенную нишу и только там позволила себе прислониться лбом к шершавой, холодной поверхности стены. Глаза ее были закрыты, пальцы с такой силой впились в кожаную папку, что ногти оставляли на ней полумесяцы. Глубокий, сдавленный вдох, едва проходящий через перехваченное горло. Выдох — медленный, дрожащий.
Через мгновение она оттолкнулась от стены, выпрямила плечи, смахнула несуществующую пылинку с рукава. Маска была надета вновь. Ничто в ее безупречном облике не выдавало бурю, бушевавшую внутри. Она пошла дальше — одинокая, суровая фигура в давящем платье, унося с собой в духоте министерских коридоров жгучую боль и безмолвную клятву, запечатанную в одном-единственном, украденном у судьбы взгляде.
***
Воздух в кабинете отдела был густым и спертым, пахнущим пылью, старыми чернилами и вечным перенапряжением. Кэтрин сидела за своим столом, поза идеально прямая, словно выточенная изо льда. Перед ней лежали отчеты о «магических катастрофах» — актах чудовищной жестокости, искусно замаскированных под несчастные случаи. Ее перо с легким скрипом выводило на пергаменте аккуратные, безличные строки, систематизируя и подмечая мелкие, но очень весомые детали вроде часто повторяющихся строк «Оказалось взрывом бытового газа». На ее лице застыла маска вежливой, отстраненной холодности — лучшая защита в этих стенах, пропитанных страхом и подозрительностью.