Ее коллега, Нейт, нервно перебирала бумаги напротив, время от времени бросая на Кэтрин короткие, оценивающие взгляды. Молчаливая, напряженная игра между ними была привычным ритуалом.
Внезапно дверь с грохотом распахнулась, влетевший Маркус, красный и запыхавшийся, выпалил на всю комнату:
— Девчонки суд кончился! Дамблдор просто размазал комиссию! Поттера оправдали!
Слова повисли в оглушительной тишине. Нейт резко подняла голову, ее глаза мгновенно нашли Кэтрин, впились в нее, словно щупальцами, выискивая малейшую трещину в ее ледяном спокойствии.
Кэтрин не изменилась в лице. Она медленно, с преувеличенной усталостью, отложила перо. Ее взгляд, холодный и абсолютно пустой, медленно поднялся и встретился со взглядом Маркуса.
— Что еще придумает этот старый лжец, — ее голос прозвучал ровно, с идеально сымитированным раздражением и презрением. Он был металлическим, лишенным всяких эмоций, кроме холодного негодования. — Теперь он покрывает своего любимца прямо в зале суда. Немыслимо. Это плевок в лицо всей системе.
- Вопиюще! - Процедила Нейт. – Давайте позволим им и дальше сеять хаос.
Кэт видела, как взгляд Нейт смягчился, удовлетворенно скользнул по ее лицу и отвелся. Подозрение было снято. Маркус, получив ожидаемую реакцию, уже выскочил в коридор, чтобы с криками раструбить новость дальше.
Кэтрин позволила себе остаться в роли еще на несколько секунд. Она встала, выпрямившись во весь рост, ее пальцы впились в край стола так, что костяшки побелели. В ее позе, в каждом мускуле читалось леденящее, абсолютное негодование образцовой чиновницы, чей безупречный, упорядоченный миропорядок был растоптан произволом и фаворитизмом.
— Явно не обошлось без его вездесущего вмешательства, — ядовито бросила кто-то из коллег.
Кэтрин лишь резко кивнула, ее губы сжались в тонкую, неодобрительную белую нить. Сделав вид, что не может больше выносить этой клоунады, она резко развернулась и вышла из отдела.
Ее шаги по холодному мрамору коридора были твердыми и отмеренными, будто отбивающими такт ее скрытой ярости. Она не смотрела по сторонам. Она прошла в ближайшую нишу, уборную для низших клерков, — сейчас она была пуста.
И только тут, за толстой каменной стеной, упершись ладонями в шершавый, холодный камень и склонив голову, она позволила себе выдохнуть.
Это был не просто выдох. Это был сдавленный, прерывистый стон облегчения, вырвавшийся из самой глубины ее души. Все ее тело дрогнуло от внезапной разрядки чудовищного напряжения. Веки сомкнулись, и на секунду мир сузился до темного пятна под ними и оглушительного, бешеного стука собственного сердца в ушах.
Сделано. Пронесло. Жив. Свободен.
Она простояла так несколько мгновений, вдыхая спертый, пропахший дешевым мылом и влажной тряпкой воздух, пытаясь привести в порядок дрожащие руки и скомканные в комок нервы. Потом медленно выпрямилась, провела ладонями по лицу, сметая несуществующие соринки, и снова надела свою маску — маску собранной, суровой, уставшей от идиотизма начальства сотрудницы Министерства.
На ее лице не осталось и следа от недавней бури. Только в самых глубинах глаз, если бы кто-то посмотрел очень внимательно, можно было бы увидеть крошечную, дрожащую точку света — свет огромного, невысказанного облегчения.
Она вышла из уборной и твердым, решительным шагом направилась дальше по коридору, чтобы сделать вид, что идет требовать письменные объяснения с председателя суда. Ее роль еще не была закончена. Но самый страшный акт сегодняшнего дня — она его только что сыграла безупречно.
***
Атриум Министерства к концу рабочего дня напоминал муравейник, потревоженный палкой. Толпа чиновников, уставших и озабоченных, гулом голосов и стуком каблуков наполняла огромное зальное пространство, устремляясь к каминам и выходу. Воздух, уже пропитанный дневной усталостью, вибрировал от этого общего движения.
Кэтрин, сливаясь с потоком, натягивала на тонкие вейльские шелковые перчатки плотные кожаные, ее движения были отточены и безразличны. В этом вечернем ритуале была своя медитативность, отгораживающая от окружающей суеты.