— Кэтрин Кейм.
Голос прозвучал не громко, но он перерезал общий гул, как лезвие — плотную ткань. Глубокий, бархатный, каждое «Т» в его речи звучало с идеальной, почти болезненной четкостью, будто отточенное лезвие, — он никогда не проглатывал звуки, не позволял себе небрежности. Это была речь аристократа, привыкшего повелевать и быть услышанным.
— Удивительная встреча, — продолжил он, и в его интонации сквозила сладкая, ядовитая учтивость. — Ты украшаешь мой день своим появлением.
Кэтрин замерла на секунду, не оборачиваясь, заканчивая застегивать перчатку. Потом медленно повернулась.
Август Ван стоял в нескольких шагах от нее, нарушая поток людей своим безупречно статичным, небрежно-элегантным присутствием. Он был высок, строен, одет в идеально сидящее темное манто, от которого пахло дорогим, холодным одеколоном — тем самым, что когда-то сводил ее с ума, а теперь вызывал легкую тошноту. Он улыбался, но его глаза, цвета охры, оставались непроницаемыми и оценивающими.
— Здравствуй, Август, — ее голос прозвучал ровно, без единой эмоции, как прочитанный доклад. — Снова станешь бросать туманные, но от этого не менее странные намеки в мой адрес? Или твой репертуар исчерпан?
Он сделал шаг вперед, изящно, не нарушая дистанции приличия, но сокращая ее ровно настолько, чтобы его запах, холодный и сладкий, стал ощутим.
— Я просто рад тебя видеть, — произнес он, и в его голосе зазвучали фальшивые, отрепетированные нотки теплого участия. Его взгляд скользнул по ее строгому платью, по перчаткам, по лицу, выискивая знакомые черты, пытаясь нащупать крючок, за который можно зацепиться.
Кэтрин невольно, на чистейшем инстинкте, сделала полшага назад. Ее спина уперлась в холодную мраморную колонну. Этот жест, этот запах, этот взгляд — все это было похоже на прикосновение чего-то скользкого и холоднокровного к коже. Не угроза, а нечто более противное — притворная нежность, за которой скрывалась пустота.
— Рад, что ты, наконец, вернулась на правильную сторону силы, — продолжил он, слегка склонив голову, будто делясь с ней большим секретом.
— Мне не может быть приятно находиться на стороне лжецов и лицемеров, — парировала она, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. Она видела, как его веки чуть дрогнули — единственный признак того, что удар достиг цели.
— Ах, Кэт, — он покачал головой с видом снисходительного разочарования, будто перед ним капризный ребенок. — Ты совсем не изменилась. Все та же максималистка с обостренным чувством справедливости. Это… утомительно.
«Ошибаешься, Ван», — пронеслось у нее в голове с такой ясностью, что она чуть не сказала это вслух.
В этот миг ее мысленным взором всплыл Сириус. Не тот Сириус, что рычал и ломал стены, а тот, что на их кухне, с подгоревшим омлетом и смехом, пахнущий дымом, кожей и шерстью. Сириус с его грубыми шрамами, яростной преданностью и абсолютной, оголенной искренностью каждого чувства.
И на фоне этого живого, дышащего человека Август Ван со своей выверенной элегантностью, дорогим парфюмом и холодной, расчетливой игрой показался не просто жалким. Он был ничтожен. Пустой скорлупой, позолоченной мишурой, за которой не было ничего, кроме голодного тщеславия и готовности примкнуть к сильнейшему.
Слова Августа повисли в воздухе, сладкие и ядовитые, как испорченные духи. Предложение «заглянуть» прозвучало как неприкрытый намек, приглашение вернуться в ту позолоченную клетку, из которой она сбежала. Но мысль о Сириусе, о его грубоватой, но искренней ярости, о том, как он смеялся вместе с ней, дала ей опору. Опасный мракоборец на службе Фаджа, — напомнила она себе, заставляя мышцы лица расслабиться, а взгляд смягчиться.
— Август, пожалуйста, — ее голос дрогнул, но не от волнения, а от тщательно сыгранной усталости и легкой обиды. Она опустила глаза, делая вид, что не может выдержать его взгляд. — Я не могу сделать вид, что ничего не произошло. Слишком много было сказано.
Он сделал еще один шаг вперед, и его тень накрыла ее. От него пахло дорогим парфюмом и уверенностью хищника, почуявшего слабину.
— Я сделал тебе больно, понимаю, — он произнес это с подобранной интонацией, в которой читалось фальшивое раскаяние. — Но это не значит, что все должно быть кончено. Мы могли бы…