— Мне пора домой, — мягко, но настойчиво перебила она его, снова отступая на полшага, возвращая дистанцию. Она подняла на него взгляд, в котором теперь плескалась не холодная ярость, а утомленная печаль. — Тонкс будет волноваться.
Его идеальные брови чуть приподнялись в притворном удивлении.
— Я удивлен, что ты не снимаешь квартиру одна. Все еще живешь с этой… эксцентричной родственницей? — в его голосе прозвучала легкая, язвительная насмешка. Потом он сменил тактику, его голос стал задушевным, интимным. — Знаешь, моя матушка не разрешает нашему эльфу-домовику убрать сундук с твоими вещами. Все еще надеется… Может, как-нибудь заглянешь? Проведать ее. Она всегда тебя любила.
Это был грязный удар ниже пояса. Игра на ностальгии, на старых связях. Кэтрин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заставила себя улыбнуться — слабо, устало, но не холодно.
— Мистер Ван, — произнесла она, подчеркивая дистанцию формальностью, и ее пальцы потянулись к непослушному локону, выбившемуся из строгого пучка. Этот жест выдавал легкое «смущение», которое она тщательно изображала. — Вы создаете неуместные сплетни таким намеками. И это… не приятно. После всего.
Она увидела, как в его глазах мелькнуло удовлетворение — он принял ее смущение за признак того, что его слова нашли цель, что она заинтересована, но хочет сохранить лицо.
Он склонил голову в почтительном, но победоносном поклоне.
— Виноват. Я забыл о вашей безупречной репутации. — Его губы тронула та самая, знакомая до тошноты, снисходительная улыбка. — Увидимся, Кэтрин. Может, выпьем как-нибудь вечером? Вспомним старые времена. Без сплетен. Обещаю.
Не дав ей ответить, он развернулся и растворился в толпе, оставив ее стоять с колотящимся сердцем и ощущением, что она только что отыграла сложнейшую партию, где один неверный ход стоил бы ей всего.
Она глубоко вздохнула, снова надевая маску безразличия, и двинулась к выходу, чувствуя, как его взгляд еще долго будет преследовать ее спину. Игра была опасной, но пока что она вела в счет.
***
Кухня на площади Гриммо преобразилась. Кто-то (скорее всего, Тонкс и близнецы) наспех развесил по стенам оранжево-золотые ленты, напоминавшие цвета Гриффиндора. Воздух гудел от смеха, взрывного и нервного, как выдох после долгой задержки дыхания. Пахло пирогом Молли, теплым элем и дорогим виски — последнее, несомненно, было вкладом Сириуса.
Фред и Джордж, как сердце этого хаоса, устроили нечто вроде победного хоровода вокруг оглушенного, но сияющего Рона и смущенной Гермионы. Джинни, заливаясь смехом, присоединилась к ним, громко напевая на мотив какой-то квази-патриотической песни:
— О-прав-да-ли! Обвинения все сня-ли! Визенгамот, лети к чертям! Гарри наш герой, ура ему!
Их голоса фальшивили, но это было неважно. Важен был сам ритуал, шумное, почти языческое изгнание того ужаса, что висел над ними все эти недели.
Молли Уизли, с лицом мокрым от слез, не пыталась их остановить. Она обнимала всех подряд, включая смущенно отбивающуюся Тонкс, и что-то быстро и взволнованно говорила на ухо Артуру. Римус стоял чуть в стороне, в своем привычном месте у камина. Но сегодня его обычная поза наблюдателя была иной — его плечи были расправлены, а на усталом лице играла редкая, спокойная улыбка. Он смотрел на Гарри, и в его взгляде читалась не только радость, но и гордость.
В этот шумный водоворот, словно более холодная струя воздуха, вошла Кэтрин.
Она была бледной, как призрак. Строгое платье министерского клерка сменилось на простые брюки и свитер, но маска собранности еще не успела полностью растаять. Она двигалась бесшумно, скользя вдоль стены, будто все еще находясь на вражеской территории. Ее взгляд, острый и привычный, мгновенно оценил обстановку, отсканировал лица, нашел Гарри.
Он стоял в центре всеобщего внимания, немного оглушенный, с теплой, растерянной улыбкой на лице. Кэтрин подошла к нему, не привлекая внимания. Она не обняла его, не начала поздравлять. Ее пальцы — быстрые, холодные, уверенные — на мгновение сжали его плечо. Не нежно. По-деловому. По-товарищески. «Выстоял. Молодец».
Гарри вздрогнул от неожиданности, встретился с ней взглядом. И вместо испуга или недоумения на его лице расцвела понимающая, почти что заговорщицкая улыбка. Он кивнул — коротко, почти не заметно. «Я помню. Спасибо». Их молчаливый альянс, заключенный утром в стерильных коридорах Министерства, выдержал проверку и здесь, в эпицентре семейного торжества.