Он видел, как она надевает белье — кружевное, темное. Оно ложилось на ее тело, на те места, где всего несколько часов назад должны были лежать его ладони, чувствовать его тепло, его дыхание. Теперь между ними была эта тонкая преграда — не просто ткань, а целая пропасть долга, войны и его собственного добровольного заточения.
Потом она надела платье. То самое, бордовое, цвета запекшейся крови. Оно застегнулось сзади на мелкие, упрямые пуговицы, скрывая ее от него слой за слоем. Каждая застегнутая пуговица была похожа на щелчок очередного замка в его тюрьме. Она облачалась в доспехи, чтобы выйти в мир, а он оставался здесь, голый и беззащитный перед лицом собственных демонов.
И затем — волосы. Она собрала их в тот самый тугой, неумолимый узел, который он так любил распускать ночами, запуская пальцы в эту темную кофейную гущу. Сейчас этот жест был обезличивающим, строгим, отрезающим последнюю связь с той, ночной, мягкой и доступной ей. Она обнажила шею — ту самую, что он осыпал поцелуями всего, кажется секунду назад, — и теперь эта уязвимость казалась вызовом, брошенным всему миру, и ему в том числе.
И заключительный акт — духи. Она нанесла их на запястья, в ямочку между ключицами — туда, где так приятно ощутить губами ее пульс. Аромат вереска, мха и холодного ветра, ее аромат, их аромат, заполнил комнату. Это был запах свободы, которой у него не было. Запах мира, в который она уходила, а он — нет.
И когда она наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, ее губы были холодными от умывания и пахли мятной пастой, а не им. Это был поцелуй-прощание, поцелуй-обман. И он, притворяясь спящим, принял его, как принимал свой приговор — молча, с закрытыми глазами, сжимая зубы до хруста в челюсти.
— Спи, — прошептала она — Я буду вечером.
Он не пошевелился, продолжая дышать ровно и глубоко, стараясь глубже вдохнуть ее след.
Он лежал и слушал, как ее каблуки отдаляются по коридору. Стук затих, растворившись в молчании проклятого дома. Но запах ее духов остался. Он висел в воздухе, свежий и горьковатый, как укор, как насмешка над его затворничеством. Еще секунду назад она нежно и тихо была в его руках. А теперь дверь закрыта для него с обеих сторон.
Когда эхо ее шагов окончательно исчезло, Сириус перевернулся и уткнулся лицом в ее подушку. Она еще хранила тепло ее тела и тот самый аромат — вереск, мох и она. Он вдохнул его глубоко, до головокружения, а потом его пальцы с такой силой впились в наволочку, что хлопковая ткань с тихим, жалким звуком порвалась. Челюсти его были сжаты так, что ныли, а в горле стоял ком бессильной, немой ярости. Он лежал так, не двигаясь, пока комната не наполнилась скупым дневным светом.
***
Вечер. Он стоял в самом конце темного коридора первого этажа, прислонившись к косяку, слившись с тенями. Отсюда, как из засады, был виден вход на кухню. Слышен был приглушенный гул голосов, звон посуды, смех Тонкс.
Молли и Артур о чем-то разговаривали у самой двери. Артур выглядел озабоченным, жестикулировал, на его обычно добродушном лице была непривычная складка озабоченности. Молли слушала, поджав губы, и кивала.
Дверь со стороны прихожей открылась, впуская поток холодного воздуха и Кэтрин.
Она вошла, чуть замедлив шаг, снимая перчатки. Ее лицо слегка раскраснелось от осенней прохлады. Сейчас она снимет берет и горький кофе ее волос прольется из этой чудовищной прически на гладкие плечи.
Увидев Молли, она осветила его короткой, вежливой, социальной улыбкой.
— Молли, добрый вечер. Артур.
— Кэтрин, дорогая, — Молли кивнула ей, и в ее голосе прозвучала уже знакомая, вымученная, но искренняя нота принятия.
И тут взгляд Кэтрин скользнул по коридору и нашел его в тени. Ее социальная маска на мгновение дрогнула. Улыбка не стала шире, но изменилась ее суть. Исчезла вежливая скованность, появилась легкость, тепло, настоящее сияние, предназначенное только для него. Ее лицо буквально стало светлее.
Она сделала шаг в его сторону, собираясь что-то сказать, но в этот момент с кухни, грузно переваливаясь, вышел Грюм. Его магический глаз бешено вращался, оценивая обстановку.