— Цыпленок, — проскрипел он, не глядя на нее. — Пальто не снимать. Берешь и уходим. Ты и я Тонкс. Проверим кое-что на месте. Сейчас же. Посмотрим, чему я тебя учил.
Кэтрин замерла с одной перчаткой в руке, ее взгляд метнулся с Грюма на Сириуса. В ее глазах читалась растерянность, разочарование, вопрос.
Сириус, не меняя позы, из своей тени, едва заметно кивнул. Всего одно движение подбородка. Иди.
Затем он оттолкнулся от косяка, развернулся и медленно, бесшумно растворился в темной глубине коридора, ведущего на второй этаж. В его спине, в каждом движении читалось одно-единственное слово — заточение.
***
Молли Уизли
Какая тяжелая, густая тишина в этом доме. Не живая тишина нашей Норы, где даже в пустоте слышно эхо от детских голосов, запечатленное в стенах. Нет, это мертвая, давящая тишина, будто сам дом затаил дыхание, ожидая удара. Стены тут не хранят смех — они впитывают крики, шепот заговоров и горечь старых слез. Недели тишины…
Письма. Разложила их на коленках, как пасьянс. Моя жизнь, моя кровь, мое дыхание — на этих листках. Фред и Джордж. «Все хорошо, пальцы на месте». Читаю и чувствую, как заходится сердце — знаю я их «хорошо». Знаю, что за этими бодрыми строчками скрываются такие проделки, от которых волосы седеют. Но пишут. Живы.
Рон. Мой Рональд, староста. Скупые, деловые строчки. Гордость распирает и тут же сжимает горло — совсем взрослый уже. Не похож ни на кого из братьев. Храбрый как отец и бесконечно добрый.
Джинни… «Зеленую футболку, мамочка, забыла». Простое, живое. Почти слышу ее смех. Почти.
Скоро пятница, а значит напишет Билл, расскажет побольше о своей… Флер. Пусть, главное, он сейчас в порядке.
Сова от Чарли раз в месяц, письма в пятнах воды, кофе и бог знает чего еще.
Перси… моя боль, но я понимаю. Он всегда был самым серьезным из моих детей. Так похож на дедушку.
Пару строк напишет Гарри. Тоже мой, как и все мои дети, пусть и не по крови.
Призрак вошел бесшумно. Не шагами, а смещением тени в дверном проеме. Блэк. Остановился, оперся о косяк. В руке — кружка с тем самым кофе, от которого в воздухе висит стойкий запах жженой горечи. Он не расстается с этой проклятой чашкой. В другой — сигарета, дым от которой медленно клубится сизым ореолом вокруг его головы.
Не смотрит на меня. Смотрит в окно. Все в том же положении, в каком застала его утром. Кажется, не двигается и даже не дышит все это время. Просто ждет. Как пес у ворот, весь напряженный, всеми фибрами души устремленный в одну точку — туда, откуда должна вернуться она.
Я больше не могу назвать ее «ведьмой Блэка». Она явно что-то большее, чем просто его девушка. Она — его опора. А без опоры его носит по этому проклятому дому, как щепку в бурю.
Видно, что не спит. Не спал, наверное, все эти дни. Лицо серое, землистое, с резкими, заострившимися чертами. Глаза впалые, горящие каким-то внутренним, тлеющим огнем. Ходит по дому, этот призрак в собственном жилище, и от него веет такой немой, яростной болью, что дышать рядом тяжело.
Раньше он бесился. Рычал. Был громким, неудобным, опасным. Потом, с ней, стал… почти человеком. Почти своим. А сейчас… Сейчас он — просто воплощение тихого отчаяния. Живой укор всем нам. Напоминание о том, что мы заперли его здесь, в этой клетке из воспоминаний и страха, и отобрали единственное, что давало ему дышать.
И самое ужасное — я его понимаю. Понимаю эту свинцовую тяжесть в груди, это постоянное, не отпускающее чувство тревоги, это ожидание, которое съедает изнутри. Я ведь тоже жду. Каждую секунду. Жду весточки. Жду, что дверь откроется и они все ввалятся внутрь с криками, смехом, грязными сапогами…
Мы сидим в этой тишине. Два одиноких острова. Он — со своей болью, я — со своей. Он ждет ее. Я жду их. И между нами — целая пропасть из невысказанных слов и общей, разделенной на двоих, тоски. Никто не подойдет. Никто не заговорит. Не потому, что не хотим. А потому, что любое слово, любой звук в этой звенящей тишине будет подобен выстрелу. И кто знает, кого он ранит первым.
Он поворачивается, и его взгляд скользит по мне, не видя. Проходит мимо, и снова — к окну. А я сжимаю в руке зеленую футболку Джинни, которая пахнет домом, и молюсь всем богам, чтобы завтра пришло еще одно письмо. Всего одно маленькое письмецо.