***
Октябрь 1995 года
Коридор второго этажа казался бесконечно длинным и поглощающим все звуки. Голос Грюма, гремевший снизу, долетал сюда приглушенным, бессмысленным ревом: «Садисты…Ублюдки...лизать камни в Азкабане!..»
Кэтрин не слышала. Она летела по этому тоннелю на одном дыхании, ее каблуки глухо стучали по ковру, выбивая тот же ритм, что и бешено колотящееся сердце. Дверь в спальню была приоткрыта, из щели лился тусклый свет камина. Она влетела внутрь, с силой захлопнув ее за спиной, и прислонилась к прочному дереву, будто спрятав себя от всего мира.
Сириус стоял у камина, с смятым пергаментом в руке. При ее появлении он резко выпрямился, брови взметнулись вверх, вопрос уже застыл на губах. Но он не успел его задать.
Она ринулась к нему через комнату одним порывом. В ее движениях не было ни грации, ни намека на ласку — лишь отчаянная, хищная целеустремленность. Ее пальцы вцепились в ворот его рубашки, и с резким, грубым звуком рвущейся ткани Она дернула ее, отправив пуговицы с тихим стуком кататься по полу.
Ее поцелуй был не лаской, а нападением. Губы обрушились на его губы с такой силой, что их зубы стукнулись. Это был голод, паника, ярость — все, что угодно, кроме нежности. Она кусала его губы, ее ногти впились в его плечи, скользнули по спине, оставляя на коже жгучие полосы. Дикая кошка, сорвавшаяся с цепи. Она дышала прерывисто, с хрипом, всем телом вплавляясь в него, пытаясь вобрать в себя его твердь, его запах — дым, кожу, его — стереть ими все, что было секунду назад.
Сириус на мгновение окаменел, застигнутый этим шквалом врасплох. А потом — прорвало. Его собственная, веками копившаяся ярость, его страх, его бессилие нашли наконец выход не в крике, а в ответном действии. Его руки сомкнулись на ее талии, не обнимая, а почти сжимая, пальцы впились в ткань ее платья. Он ответил на ее яростный поцелуй с тем же диким напором, встречая укус укусом, вбирая ее дрожь, ее отчаянную борьбу в себя. Это не было любовью, сексом. Это была битва двух раненых зверей, ищущих спасения не в ласке, а в обоюдной боли, в доказательстве того, что они еще живы и могут чувствовать.
Он подхватил ее, не разрывая этого жесткого, безвоздушного контакта, и они рухнули на ковер перед камином, в клубок сцепленных тел, прерывистого дыхания, рычания и громких, сводящих с ума стонов. Сицилийская буря посреди проклятого Лондона. Быстрее, больше…
Спустя время все затихло. Осталось только треск поленьев да тяжелое, выравнивающееся дыхание. Сириус лежал на боку, прижимая ее к себе так крепко, словно пытался вобрать ее целиком в себя, под защиту своих ребер. Вся спина его горела и саднила от царапин. Кэтрин, прижавшись лицом к его груди, к тому самому кельтскому кресту, все еще мелко, беспрерывно дрожала, как в лихорадке. Он чувствовал эту дрожь каждой клеткой своего тела.
Он держал ее и держался за нее, прижав губы к ее виску, к растрепавшимся кофейным волосам, в которых пахло дымом, потом и ее духами — горьковатым шотландским вереском, запахом, который пах домом.
— Что там было? — его голос прозвучал хрипло, почти неразборчиво, прямо над ее ухом.
Секунда тишины.
— Ад... — выдохнула она, и это было не слово, а сломленный, оборванный звук, полный такого ужаса, что его собственное сердце сжалось в ледяной ком.
И тут его пронзило. Острая, физическая боль осознания. Не просто понимание, что было страшно. А ясное, четкое, пугающее знание: она могла не вернуться. Сегодня. Сейчас. Этот запах дыма в ее волосах мог быть последним, что от нее осталось. А он бы сидел здесь, у этого камина, и ждал. И не дождался.
Его руки сомкнулись вокруг нее еще крепче, почти до боли. Он закрыл глаза, погрузившись в темноту под веками, в запах ее кожи, в тихий треск огня, пытаясь загнать обратно, в самый темный угол сознания, этот образ — пустой комнаты, тишины и бесконечного ожидания, которое никогда не закончится.
***
В библиотеке царила гнетущая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным, металлическим тиканьем старинных часов на каминной полке. Каждый щелчок отзывался в напряженном воздухе, отсчитывая секунды тягостного ожидания. Свет от единственной лампы отбрасывал длинные, пляшущие тени, которые цеплялись за стеллажи с книгами, словно призраки.
Кэтрин сидела за массивным дубовым столом, ее поза была неестественно прямой, будто выточенной изо льда. Кончики ее пальцев, сжимавших изящное перо, были белыми от напряжения. Словно преодолевая невидимое сопротивление, она медленно, с едва заметной дрожью в кисти, отложила перо на столешницу. Напротив, погруженный в глубокое кресло, из которого, казалось, исходил собственный мрак, сидел Северус Снейп. Его неподвижная фигура была чернее самой тени.