Она сделала шаг к нему, больше не скрывая слез.
— А ты… ты видишь только свои стены. Ты не видишь меня. Ты не видишь, как я каждый раз собираю себя по кусочкам, чтобы снова войти в этот ад! Ты не видишь моего страха! Тебе плевать, вернусь я или нет! Тебя заботят только твои собственные страдания! Ну так знай, Сириус Блэк! — ее голос сорвался на шепот, полный ледяной ярости. — Самый страшный Азкабан — не тот, что из камня. Он — у тебя в голове. И ты запираешь себя в нем добровольно. И я… я устала ломать об него руки.
Она повернулась и вышла. Не побежала, не хлопнула дверью. Ушла, оставив дверь открытой. И этот тихий, аккуратный уход был страшнее любого скандала.
Сириус остался один в комнате, постепенно поглощаемой сгущающимися сумерками. Он медленно сполз по стене на пол, поджал колени и уронил голову на руки. Снаружи доносился шум дождя, стихающего города и ее шаги, затихающие в глубине дома.
***
Ее исчезновение не было похоже на уход. Это был внезапный, абсолютный вакуум. Один миг — ее дыхание, слезы, пронизанный болью взгляд, запах вереска и ночного ветра в ее волосах. Следующий миг — ничего. Только гулкая, давящая тишина, в которой звенели последние, отравленные слова.
Осознание ударило не в голову, а под дых, лишая воздуха. Словно легкие внезапно заполнились свинцовой пылью. Он не думал. Его тело среагировало раньше разума — инстинктивным, животным порывом вернуть.
Он не побежал по коридору. Он ринулся. Его плечо с размаху врезалось в косяк двери его спальни, но он даже не почувствовал боли. Он уже мчался по темному коридору, его шаги гулко отдавались по ступеням главной лестницы. Портреты шептались, шипели, но их голоса тонули в оглушительном стуке его собственного сердца в ушах.
Она не могла уйти далеко. Он догонит. Он закричит ее имя, схватит за руку, и...
Прихожая. Массивная, резная дверь, отделяющая его от мира. Его последний рубеж. Его тюрьма. Он налетел на нее, обеими руками вцепившись в холодную бронзовую ручку. Дернул.
Ничего. Магия держит. Сидеть Блэк. Место.
Он дернул снова, изо всех сил, до хруста в суставах. Дверь не поддалась. Она была неподвижна, как скала.
Неистовство, холодное и слепое, охватило его. Он отшатнулся и с разворота ударил по темному дереву плечом. Звонкая, тупая боль отдалась во всем теле. Он ударил снова. И снова. Глухой стук его тела о непробиваемую преграду был единственным звуком в кромешной тишине дома.
— Откройся! — его голос сорвался на скрипящий, сдавленный крик. Он бил кулаками по древесине, уже не чувствуя свежей боли в израненных костяшках. — Черт возьми, ОТКРОЙСЯ!
Он отступил, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми криками. Его глаза, дикие и невидящие, метнулись по сторонам, выискивая слабину, щель, любой намек на уступчивость. Он пнул дверь ногой — отчаянно, с силой, от которой онемела стопа.
И вдруг — щелчок. Тихий, насмешливый. Замок сдался.
Волна дикой, безумной надежды захлестнула его. Он рванул ручку на себя, распахнув створки так, что они с грохотом ударились о стены.
Ночь. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, пахнущий дождем, прелой листвой и свободой. Он сделал шаг вперед, за порог, на холодные камни площади, готовый броситься вперед, в темноту...
И замер.
Улица была пуста. Совершенно, абсолютно пуста. Ни силуэта вдали, ни звука отступающих шагов. Только шорох осенних листьев под порывом ветра и гул далекого города. Тишина была оглушительной. Она была не просто отсутствием звука. Она была ответом. Окончательным и бесповоротным.
Его горло сжалось. Грудь вздымалась, но воздух не шел внутрь. Он открыл рот, и из него вырвался не крик, не имя, а длинный, горловой, звериный вой. Звук, в котором смешались ярость, отчаяние, осознание собственной немощи и страшной, непоправимой потери. Это был звук того, как рушится последняя опора. Блэк сделал шаг назад в дом.
БА-БАХ!
Звук был таким громким, что звонко отозвался в костях.
Он резко обернулся. Массивные дубовые панели снова стояли непоколебимо, слившись в единую темную массу со стеной дома. Ни щели, ни намека на выход.