Но прежней едкости в его словах уже не было. В воздухе висело невысказанное знание. Что-то было не так. С ней. И самый параноидальный волшебник в истории Ордена это заметил.
***
Напряжение в заброшенном доме достигло предела, стало густым, почти осязаемым, как запах озона перед грозой. Грюм, не мигая, впивался взглядом в тени за окном, его магический глаз бешено вращался, отслеживая движение патруля где-то вдали. Тонкс замерла у другой стены, стараясь дышать тише, ее взгляд метался между Грюмом и Кэтрин, ловя малейший сигнал к действию.
А Кэтрин готовилась.
Она опустилась на одно колено, ее движения были выверенными, экономными, лишенными малейшей суеты. Из внутреннего кармана плаща она вынула небольшой кожаный походный кошель, развязала шнурки и разложила его на пыльном полу. Внутри, в аккуратных гнездах, лежали несколько склянок и свертков. Ее пальцы, холодные и уверенные, коснулись первой склянки — из матово-белого, молочного стекла, такого тонкого, что онo казалось хрустальным дыханием. Дымовая завеса. Следом — маленький мешочек с черным, неестественно впитывающим свет порошком. Порошок Тьмы. Еще одна колба, с густой, мерцающей жидкостью внутри. Зелье замедления. Инструменты ремесла. Все эти месяцы Грюм натаскивал ее как бойца, но ее сила осталась в ее алхимии.
«Ты дышишь. И я ненавижу тебя за это».
Ее руки не дрожали. Они двигались с автоматической, безжизненной точностью, проверяя, чтобы каждый предмет лежал именно там, где его можно будет найти и применить мгновенно, на ощупь, в кромешной тьме или в гуще боя. Она не смотрела на них. Ее взгляд был обращен внутрь, в ледяную пустоту, что сковала ее с самого ухода из Гриммо двенадцать.
«Лучше бы ты не возвращалась».
Она взяла в ладонь склянку с дымовой завесой, ее пальцы сомкнулись вокруг хрупкого стекла с такой силой, что оно должно было треснуть. Но не треснуло. Только холодок побежал по коже. Она переложила его в карман на бедре, где он не разобьется при движении, но будет легко доступен.
«Ты здесь лишняя. Ты... не нужна мне здесь».
Голос Сириуса звучал в ее голове настойчиво, громко, заглушая все остальное. Это был не просто память; это была рана, свежая и жгучая, из которой сочилось все тепло, вся жизнь, оставляя лишь оболочку — идеального, безошибочного солдата. Ночью было хуже всего. «Кап-кап-кап» звуки падающих капель его крови на деревянный пол заглушали стук ее пульса в висках.
— Кэтрин, — сиплый шепот Грюма вырвал ее из плена воспоминаний. Он не смотрел на нее, все еще сканируя местность. — Готовность.
Это не был вопрос. Это была констатация факта. Он видел ее собранность, ее холодную эффективность. И, возможно, видел ту пустоту, что стояла за ней.
Кэтрин медленно подняла голову. Ее глаза встретились с взглядом Тонкс. И если в глазах младшей авроры читалось возбуждение, страх, предвкушение — целая буря живых эмоций, — то во взгляде Кэтрин не было ничего. Лишь плоское, безразличное зеркало, отражающее бледный свет из окна.
— Готова, — ее собственный голос прозвучал тихо, ровно и чужо.
Она встала, поправила плащ. В кармане пальцы на мгновение снова нащупали холодное стекло склянки.
«Самый страшный Азкабан — не тот, что из камня. Он — у тебя в голове».
Возможно. Но сейчас ее Азкабан был ее крепостью. Ее броней. И она была готова идти в бой, не чувствуя ничего, кроме ледяного ветра, что гудел за ее спиной.
***
Сириус Блэк
Тишина. Она не просто звенит в ушах. Она съедает изнутри, эта звенящая пустота, что осталась после тебя. Я ненавижу ее. Ненавижу больше, чем вопли моей матери на портрете. Та хоть была шумом, признаком хоть какой-то, уродливой, но жизни. А это... это ничто. И я становлюсь частью этого ничто.
Я хожу по этому дому, и он сходит с ума вместе со мной. Или это я сходил с ума, а он лишь мое отражение? Слышишь? Скрипит чердак — наверное, шляется Кикимер. Или это скрипят кости в моем теле, отвыкшем от твоего прикосновения? Шепчут стены. Они знают. Знают, что ты ушла, и радуются. Радуются, что их «любимый» мальчик снова один в своей красивой, правильной клетке. Как будто ты была лишь дурным сном, который им не понравился. Как будто меня и впрямь вырвали из Азкабана только для того, чтобы запереть здесь с призраками и... с самим собой. Что, по-твоему, страшнее? Одиночество в камере с дементорами или одиночество в собственной голове, где единственный голос, который ты хочешь услышать, — это тот, что ты сам и прогнал?