Я не пошел на их дурацкое собрание. Смотреть, как они строят планы? Слушать, как они делят патрули? Я — план. Я — ходячее предупреждение о том, что бывает, когда высовываешься. «Сиди тут, Блэк, и не рыпайся. Хороший пес». И я сижу. Или лежу. Или бью головой о стену. Пытаюсь вышибить из себя твой голос. Твой смех. Тот особый звук, который ты издаешь, когда я целую то место за ухом...
А я... я ищу тебя. Как последний отброс, шарю по углам, как пес, который ищет след хозяина, уехавшего навсегда. Ищу вмятину от твоей головы на подушке. Ищу твой смех, застрявший в складках этих гобеленов. Ищу тот запах — вереск, мох и что-то острое, колючее, только твое — в воздухе. Но здесь ничего нет. Только пыль. И тишина. И они все смотрят на меня и молчат. Даже отец. Особенно отец. Его долбанное молчание — самое ядовитое. В нем читается: «Я же говорил. Все они уйдут. В конце концов, останешься только ты. И мы».
Я что, придумал тебя? Ты никогда не существовала в этом мире? Ты была нарочно показана мне в бреду, как последняя, самая жестокая шутка судьбы? Чтобы я, попробовав, узнав вкус чего-то настоящего, снова остался ни с чем? Это больнее, чем если бы тебя никогда не было.
Я захлопнулся в спальне. Как в камере. Готов был все разнести. Все. Лишь бы не слышать этого звенящего ничего. Лишь бы заглушить этот вой внутри меня — тот самый вой, что стоял в моей груди все эти годы в Азкабане и который умолк с твоим приходом. Он вернулся. И он громче, чем когда-либо.
И тогда я увидел. По-настоящему увидел.
Кровать. Это твое издевательство, да? Это покрывало. Цвета Гриффиндора. Муслин, ты так его любишь. Ты положила его сюда, как знамя. Как вызов всем им. И мне. Напоминание о том, кем я был. Кем я должен был быть. А я... я видел только тюремную робу. Я так боялся снова надеть ее, что отказался от самого цвета, от самой части себя. А ты... ты просто вернула его мне. Без страха. Сколько времени оно уже здесь?
И эта... птица. Заколка? Лежит, будто ждет, когда ты вернешься и воткнешь ее обратно в эту копну кофейных волос, что я так люблю распускать по подушке. Я чуть не раздавил ее в ладони. Не смог. Потому что это был не просто кусок металла. Это был твой щит. Ты всегда хмурилась и поправляла волосы, когда думала. Это была часть твоего ритуала, твоего сосредоточения. Часть тебя.
А потом... потом пошло понеслось. Фотографии. Ты что, ночами тут лазила с кисточкой, а? Подрисовывала нам улыбки? Чтобы мы, уроды, выглядели счастливее? Джеймс смотрит мне прямо в душу, как живой. И в его глазах нет упрека. Только вопрос: «И чего ты добился, приятель?» Плакаты... я думал, ты надо мной издеваешься, когда говорила, что мой музыкальный вкус — как у недоразвитого тролля. А сама... сама подклеивала уголки. Хранила. Как сувенир. Как доказательство того, что я когда-то был жив. По-настоящему жив. Не просто выживал. А жил. Смеялся. Орал эти дурацкие песни. Зачем, Кэт? Зачем ты сохраняла эти осколки меня, того старого меня, которого я сам старательно пытался похоронить под слоями ненависти и боли?
Твои духи. Изящная бутылочка на гротескном комоде. Стоит. Как обвинение. Я вдыхаю этот запах — вереск, мох, холод, ты — и мне кажется, я сойду с ума. Мое сердце бьется в истерическом ритме, узнавая его, а разум в панике твердит, что тебя здесь нет и никогда не будет. Твой крючок для вязания. Твой шелковый ремешок подвязок. Все это кричит. Кричит о тебе. О том, что ты была здесь. Живая. Настоящая. Не сон. Не мираж. И что ты пыталась... не просто жить здесь. Ты пыталась оживить. Меня. Этот дом. Наши с ним сгнившие кости. Ты пыталась сделать это место домом. Для нас. А я... я был слишком занят тем, что выл на луну и кусал собственный хвост. Я был тем самым дементором, который высасывал из тебя надежду. И ты, в конце концов, не выдержала и сбежала. От меня.
Я сижу на краю этой кровати, и во рту у меня пепел. Пепел от всего, что я мог бы иметь, и что просрал своей слепой, животной яростью. Самые прочные стены — не из камня. Они — из страха и глупости. И я выстроил их сам, кирпичик за кирпичиком, годами. А ты... ты пыталась пробить в них брешь этими своими дурацкими заколками, покрывалами и полупустыми флаконами. Не силой. Не боем. А просто... Своим упрямым, тихим, настойчивым присутствием.