И знаешь, что самое невероятное? Ты преуспела. Ты пробила брешь. Тебя здесь нет. Но ты — повсюду. Ты в этом покрывале. В этой заколке. В воздухе. Во мне. И теперь моя тюрьма стала в тысячу раз страшнее. Потому что теперь я знаю, что именно я в ней потерял. Я знаю вкус воздуха по ту сторону стен. И знаю, что это — целиком и полностью моя вина.
Я не в заточении у Дамблдора или у Пожирателей. Я в аду собственного изготовления. И единственное, что здесь горит — это я.
Вернись. Вернись и вытащи меня отсюда. Или вернись и сожги это место дотла вместе со мной. Но просто... вернись Кэт.
***
Кэтрин двигалась по подземной лаборатории как тень, ее шаги бесшумно скользили по холодному каменному полу. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом серы, стерильной стали и чем-то сладковато-кислым, от чего слезились глаза и сводило желудок. Светильники, встроенные в низкий потолок, мигали, отбрасывая прыгающие тени, которые извивались по стенам, словно пытаясь ее схватить.
Из бокового прохода донесся скрежет металла. Двое охранников. Не успев понять, откуда угроза, они уже падали на пол, сраженные ее беззвучными «Петрификус Тоталус». Их тела застыли в неестественных позах, глаза закатились, прежде чем они рухнули. Она перешагнула через них, не останавливаясь.
Дальше коридор раздваивался. Она прижалась к стене, услышав впереди разговор. Не раздумывая, ее пальцы нашли в кармане маленький мешочек. Щепотка иридисцентной пыльцы, легкое дуновение — и в конце коридора воцарилась гробовая тишина, прерванная лишь двумя глухими ударами о пол. Усыпляющая пыль — быстрый, тихий, эффективный метод, не оставляющий следов магии.
Она двинулась дальше, и ее дыхание перехватило. По обе стороны коридора зияли прозрачные стены — не стекло, а зачарованное поле, сквозь которое было видно все. Камеры. В одних — неподвижные тела на каменных плитах, покрытые странными, минеральными наростами. В других...
Кэтрин остановилась, ее рука инстинктивно поднялась ко рту. За очередной прозрачной стеной металлическая койка. И под ней, в пыли и мусоре, валялся обгорелый плюшевый мишка. Одна стеклянная бусинка-глаз смотрела прямо на нее с немым укором. Игрушка. Здесь был... ребенок.
Лед пробежал по спине. Кэт усилием воли удержала тошноту, подступившую к горлу. Это было не просто испытание оружия. Это была бойня. Конвейер смерти.
Она отвернулась, сжав палочку так, что костяшки побелели, и почти побежала дальше, прочь от этого места, глуша в себе подступающую тошноту.
Коридор внезапно расширился, выведя ее в огромное, круглое помещение, похожее на гигантский реакторный зал или лекционный амфитеатр. Здесь было пусто. Гулко отдавались ее шаги.
И тут она его увидела. В центре зала, под самым куполом, стоял главный стол. Не просто стол — алтарь. Он был завален чертежами, испещренными формулами, которые она узнала бы из тысячи — почерк отца. Рядом — доски, исписанные мелом, с графиками и молекулярными схемами. Стеллажи ломились от склянок с мутными жидкостями и странными минеральными образцами. Тигельки, реторты, дистилляторы — все говорило о масштабной, долгосрочной работе.
И никого. Полная, оглушительная тишина. Они ушли? Эвакуировались? Оставили свое детище? Ее взгляд скользнул по доскам, по формулам. «Серая Смерть. 1995, наследие. На основе разработок Гриндевальда. Катализатор... Стабилизация...»
Она понимала. Это было все. Источник. Сердце тьмы. И оно было беззащитно перед ней.
В этот момент ее глаза встретились с парой холодных, оценивающих глаз из тени на другом конце комнаты. Кэт была не одна.
***
Тишина в круглом зале была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, натянутой как струна. И из этой тишины, из тени за массивной мраморной колонной, прозвучал голос. Спокойный, ровный, почти ласковый. Тот самый голос, что когда-то шептал ей комплименты, а теперь звучал как скрежет стали по стеклу. Этот четко выделенный звук «Т»...
— Кэтрин. Я знал, что ты придешь, моя умная кошечка. Всегда такая любопытная. Всегда такая… целеустремленная.
Август Ван вышел на свет. Он не выглядел торжествующим победителем. Он был собран, холоден, как скальпель. Его одежда была безупречна, на его лице — лишь легкая тень сожаления, как у ученого, вынужденного проводить неприятный, но необходимый эксперимент.