— Зачем? — Голос Аластора стал опаснее. Он сделал шаг вперед. — Чтобы создать антидот? У тебя уже есть образцы. Сиди и работай. Твое место — здесь, за столом, а не в грязи. Ты забыл, кто ты?
Генри молчал, сжав челюсть.
— Ты — лучший медик, что у нас есть, — продолжил Грюм, и в его голосе не было лести, лишь холодная констатация факта. — Толпа Пожирателей в Азкабане или на том свете — по твоей милости. Не потому, что ты метко целишься заклинаниями. А потому что ты капелькой чего-то незаметного в кубок или пыльцой на перчатку мог уложить здоровенного быка на полтора суток в параличе. Потому что ты знаешь анатомию лучше, чем собственное имя, и можешь одним точным движением обездвижить, а не убить. Ты — оружие. Уникальное. Тактическое. А не пушечное мясо для зачистки логова, которое уже наверняка пусто!
Он ткнул пальцем в грудь Генри.
— Ты думаешь, ты им нужен там? Как боец? Ты им нужен здесь! Живой! С работающим мозгом! Чтобы, когда эти ублюдки выпустят эту штуку на улицы, ты знал, как противостоять! Ты хочешь поменять свою ценность на дешевый героизм? Они найдут других дураков с палками. Другого тебя — нет.
Генри стоял неподвижно. Слова Грюма, жесткие и беспощадные, как удар скальпеля, попадали точно в цель. Он был медиком. Целителем. Его оружием были знания, а не боевые заклинания.
— Они ждут меня там, — глухо произнес он.
— Конечно, ждут! — Грюм ядовито рассмеялся. — Ждут, чтобы сделать из тебя еще один образец для твоих же исследований. Иди. Собирай свой отряд из ненадежных подонков. Ставь на кон все дело из-за своего упрямства. Но когда все пойдет к чертям, не удивляйся.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Его уход был приговором.
Генри медленно повернулся к столу, к фотографии дочери. Он был оружием. Хирургическим инструментом. И шел туда, где ломали даже самые прочные лезвия. Он взял плащ. Решение было принято. Ошибочное. Роковое. Но он не мог иначе.
***
10 октября 1995 года
...Огненный шторм, вызванный Кэтрин, слился с хаосом боя, который ворвался в зал с коридоров. Из дыма и пламени, словно призрак, возник Аластор Грюм. Его мантия дымилась, на лице — смесь ярости и холодной решимости. Он видел, как Ван, отбиваясь от внезапного подкрепления, отступал к запасному выходу, швыряя напоследок проклятия. Но взгляд Грюма проигнорировал главную цель. Он был прикован к Кэтрин.
Она отползала от эпицентра пожара, ее движения были судорожными и беспомощными. Живое разумное пламя подбиралось к ней со всех сторон, насытившись реагентами. По ее боку и бедру расползались жуткие темные пятна, и сквозь прожженную ткань было видно, как плоть не просто кровоточит — она шипит и пузырится, словно ее поливают кислотой. Вокруг ран, на одежде, тлел тот самый порошок, попавший глубоко при взрыве, готовый вспыхнуть в любой момент и добить ее. Адское пламя отшатнулось от фигуры Грюма, будто признавая равного.
— Держись, цыпленок! — его хриплый крик прорвался сквозь грохот битвы.
Он рухнул на колени рядом с ней, отшвырнув в сторону тлеющий обломок. Его магический глаз бешено вращался, оценивая степень поражения, а обычный был прикован к ее лицу, искаженному болью.
— Нет... Горит... внутри... — ее голос был хриплым шепотом, полным животного ужаса. - Больно…
Грюм не стал искать антидот. Не стал пытаться тушить. Он не видел, как умирал Генри Кейм. Он знал. И видел как сейчас умрет дочь его друга.
— Прости, девчонка, — его голос прозвучал на удивление тихо, почти срываясь на шепот, но в нем была стальная непоколебимость. – В этот раз не позволю.
Он приставил кончик своей мощной палочки прямо к самой страшной ране на ее бедре Яркий, сконцентрированный поток огня ударил в плоть.
Раздался нечеловеческий, душераздирающий вой — звук, в котором смешалась невыносимая физическая агония и крах всей воли. Тело Кэтрин выгнулось, а затем обмякло, погрузившись в спасительное беспамятство.
Грюм не останавливался, его рука не дрогнула. Он выжигал следы дочиста, до обугленного мяса, методично и безжалостно, пока тот самый смертоносный порошок не перестал тлеть, уничтоженный магическим пламенем.
Только тогда он отдернул палочку. Вокруг них бушевал огонь рушились перекрытия. Но он на мгновение замер, глядя на бледное, безжизненное лицо Кэтрин.