— Все, Кейм, все. Живи. — сипло выдохнул он, обращаясь не к ней, а к тому, кого уже не было. — Чертов сукин сын, я вытащил твою дочь, Генри.
Впервые он назвал ее не «цыпленком», не «девчонкой», а Кейм. По фамилии. По наследию. Признав в ней не ребенка, не подопечную, а равного. Солдата, который выдержал бой.
Скорым, решительным движением он сорвал с себя пропитанный дымом плащ, грубо обмотал ее, поднял на руки и, не оглядываясь на пылающие руины лаборатории и ускользающую тень Вана, понес прочь из ада.
Глава 42 Не отпускай меня
Тишина.
Она была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, впитывающей пыль и последние лучи умирающего за окном дня. Она звенела в ушах, гудела в висках, давила на грудную клетку, не давая дышать полной грудью. Эта тишина была полной противоположностью той, что царила в доме до ее ухода. Та была злой, напряженной, колючей. Эта же была... опустошенной. Окончательной. Будто сам дом, вслед за своим хозяином, выдохся и затих, понимая, что самое страшное уже случилось.
Сириус не двигался. Он сидел на полу, спиной к стене. Глаза, красные от бессонницы были широко открыты и устремлены в потолок. Он не видел трещин, не видел узоров. Он видел лишь пленку воспоминаний, прокручивающуюся снова и снова. Каждое ее слово. Каждый свой ответ. Звук захлопнувшейся двери.
«Лучше бы ты не возвращалась».
Губы его дрогнули, повторив беззвучно эту фразу. Самое страшное, самое жестокое, что он мог сказать. И самое лживое. Теперь, в этой оглушающей тишине, он понимал это с пугающей, болезненной ясностью.
Дверь в спальню скрипнула.
Он не повернул головы. Не моргнул. Ему было все равно. Пусть это мать на портрете. Пусть призрак отца. Пусть Кикимер пришел плюнуть на него. Ему было абсолютно все равно.
В дверь вошла Молли Уизли.
Она замерла на пороге, ее взгляд скользнул по комнате, оценивая масштаб разрушений — не физических, а тех, что витали в воздухе. Она увидела его — сломленного, почти что раздавленного, сидящего в пыли на полу, как заблудший ребенок. Не опасного безумца, не грозного мракоборца. Просто — человека, который достиг дна.
Молли не сказала ни слова. Не произнесла ни единого утешения, ни одного упрека или вопроса. Она знала, что любые слова сейчас будут либо пусты, либо жестоки. Вместо этого она сделала несколько тихих шагов по комнате, ее взгляд упал на прикроватный столик, где все еще стояла его вечная, проклятая кружка с недопитым кофе — темным, густым, горьким, как он сам.
Она взяла кружку, вышла на минутку и вернулась с той же, но уже полной до краев. Парок слабой струйкой поднимался над темной поверхностью.
Молли медленно опустилась на корточки на почтительном расстоянии от него, не вторгаясь в его пространство. Она не смотрела на него, глядя куда-то в сторону, будто разглядывая узор на ковре. Ее движения были медленными, предсказуемыми, не несущими угрозы. Она просто поставила кружку на пол между ними. Глухой, мягкий стук фарфора о дерево прозвучал невероятно громко в тишине.
— Пей. Пока горячий, — ее голос прозвучал негромко, без привычной ей повелительной интонации. Это был усталый, почти ровный шепот. Голос человека, который тоже знает, что такое ждать, и что такое — бессилие.
И с этим она поднялась и так же тихо вышла, мягко прикрыв за собой дверь, оставив его наедине с его демонами и с этой одинокой кружкой кофе — немым знаком того, что жизнь, как ни крути, продолжается. И что в этом безумном мире все еще есть место простой, бытовой, ни к чему не обязывающей человеческой доброте.
Прошла минута. Другая. Сириус медленно, будто против своей воли, опустил взгляд на кружку. Парок все еще вился над ней. Он смотрел на него, не видя. А потом его пальцы, сами собой, дрогнули и потянулись вперед. Он обхватил чашку ладонями. Горячий фарфор обжег кожу, но это был хороший ожог. Осязаемый. Настоящий. Он чувствовал жар. Чувствовал шероховатость глазури. Чувствовал густой, горьковатый запах.
Он не стал пить. Он просто держал кружку в руках, чувствуя ее тепло — единственную точку опоры в рухнувшем мире. И впервые за много часов его ледяное оцепенение начало понемногу отступать, сменяясь другой, куда более страшной и всепоглощающей эмоцией.
Тихим, всепоглощающим, абсолютным раскаянием.
Кружка остыла. Последнее тепло растворилось в спертом воздухе спальни, оставив в ладонях лишь липкую прохладу фарфора и горький осадок на дне. Жест Молли сделал свое дело — не исцелил, но вогнал в сознание раскаленный гвоздь, выдернув из оцепенения. Тело отозвалось тупой болью в каждом мускуле, холод паркета прожигал кожу, а в груди зияла черная дыра, где еще недавно бушевала ярость. Теперь — лишь тишина после взрыва.