Он сорвался с пола. Рывком, на сведенных мышцах, без грации — лишь животная необходимость двигаться. Молчаливая подачка окончена. Пора было возвращаться в роль призрака.
В коридоре воздух был гуще и холоднее. Пахло пылью, воском и застарелой ненавистью.
«…не место чистым кровям… оскверняют гнездо… грязнокровки и предатели…»
Шепоток из-за поворота. Ядовитый, ползучий. Сириус замер на мгновение, плечи напряглись, спина выгнулась по-собачьи. Не оборачиваясь, он бросил в темноту:
— Заткнись, отродье.
Голос — хриплый напильник, точильный камень. Шепот оборвался. Сириус двинулся дальше, не удостоив эльфа взглядом. Неслышимый. Невидимый. Незначительный.
Он спустился на несколько ступеней, упершись взглядом в резные балясины. Внизу бушевал хаос, запакованный в стены.
Приглушенный баритон — Кингсли. Бархат, натянутый до звона. Взрывной тенор, рубящий воздух — Грюм. Без ярости. Стальная команда. Вихрь быстрых шагов — Тонкс. Не подпрыгивающая походка — бег. Короткий, панический.
Блэк впился пальцами в липкий лак перил, вслушивался, выгрызал зубами из какофонии один звук. Легкий шаг. Ровное дыхание. Низкий голос, способный прорезать любую бурю.
Тишина. Ее голоса не было.
Ледяная сталь прошлась по позвоночнику. Не пришла. Не вернулась. Его слова сбылись с чудовищной, извращенной точностью.
Новый звук снизу. Тихий, прерывистый стон. Не от боли — от беспомощности. Тот самый, что выл в его горле на камнях Азкабана.
Хватит. Он отшатнулся от перил, будто обжегшись. Не мог спуститься. Не мог быть частью этого. Резко развернулся и бросился наверх, на чердак, прочь от гула, от дома, от себя. Его шаги были не отступлением — побегом.
Дверь на чердак поддалась с сухим скрежетом. Воздух ударил в лицо — пыль, сухое сено, свобода. В полумраке стоял Клювокрыл. Сириус рухнул рядом на колени, впечатался лбом в горячий пернатый бок, впился пальцами в грубую шерсть. Здесь, наверху, царила тишина. Настоящая. Глубокая. Без шепота, без ада снизу. Лишь тяжелое дыхание гиппогрифа и бешеный стук его собственного сердца, выбивающий в висках одну мысль:
Она не пришла. И это ты сделал это.
***
Внизу, на кухне, ад разворачивался не в метафорическом, а в самом что ни на есть практическом смысле.
Воздух гудел от сдержанных команд и тяжелого дыхания. В центре комнаты, на огромном дубовом столе, обычно ломящемся от еды, теперь лежало то, что еще несколько часов назад было Кэтрин Кейм. Ее тело было неестественно бледным, платье на боку и бедре было разрезано, обнажая страшные, обугленные раны, сочащиеся кровью и чем-то темным, маслянистым. От нее пахло дымом, гарью и сладковатым, тошнотворным запахом горелой плоти.
Тонкс, с лицом, вымазанным сажей и кровью, металась у стола, ее руки дрожали. Она не плакала — она работала. По приказу Грюма она схватила горсть порошка из его бесконечных карманов и бросила его в камин. Зеленое пламя взметнулось до потолка.
— ПАПА! Немедленно! — ее голос сорвался на визг. - Помоги мне!
— Тише, дуреха! Не ори, делай! - Грюм тут же рыкнул на нее
Пламя успокоилось, и через мгновение из него, не сгибаясь, шагнул Тэдд Тонкс. Он был в домашнем халате, но в руках уже сжимал старый, потертый целительский саквояж. Его взгляд, обычно добрый и немного рассеянный, стал острым, как бритва. Он одним движением окинул взглядом ситуацию, его глаза остановились на ранах.
— Боже правый... — выдохнул он, но уже через секунду его голос приобрел привычные, властные нотки. — Горячей воды. Чистые простыни. И чтобы никто не мешал.
В дверях кухни, бледные, стояли Артур и Молли. Артур пытался что-то предложить, сделать, но застыл в нерешительности. Молли, сжав перед собой руки, смотрела на это все с ужасом, в котором читалось нечто большее, чем просто шок — внезапное, болезненное понимание. Так вот как это выглядит. Вот чем они занимаются, пока мы спим.