— Сириус, — повторил Римус, и в его голосе не было ни укора, ни утешения. Была лишь усталая, безжалостная тяжесть. — Тебе нужно спуститься.
Сириус наконец поднял голову. Его глаза, красные от бессонницы, метнулись к Римусу — и застыли. В тусклом свете, пробивавшемся с чердачного окна, он увидел кровь. Темная, алая, уже начинавшая подсыхать и чернеть, она проступала на клетчатой ткани рубашки Римуса на груди и рукавах. Ее было много. Она была на его руках, под ногтями, на сгибах пальцев, будто он только что запускал их во что-то теплое и живое.
Ледяная волна прокатилась по спине Сириуса. Его собственное дыхание перехватило.
— Что... — его голос сорвался на скрипящий шепот. Он не мог оторвать взгляд от кровавых подтеков. — Что это? Что случилось?
Он поднялся на ноги, медленно, как во сне, не сводя глаз с окровавленной рубашки. Все его собственные страдания, вся его жалость к себе мгновенно испарились, смытые внезапным, животным ужасом. Его мозг, еще секунду назад утонувший в самобичевании, заработал с бешеной скоростью, выстраивая самые чудовищные предположения. Нападение на дом? Пожиратели? Что с Гарри?!
— Это не моя, — быстро, почти резко сказал Римус, следя за его взглядом. Он не стал смягчать удар. Он видел, куда качнулся маятник в глазах Сириуса, и ему нужно было вернуть его в реальность, какой бы жестокой она ни была. — И не твоих гостей.
Он сделал паузу, позволяя Сириусу провести единственно возможную логическую цепочку. Сириус стоял неподвижно, впитывая это. Весь его мир, который секунду назад состоял из самоненависти и одиночества, рухнул и перестроился вокруг одного-единственного факта: она здесь. Она ранена. Кровь на руках Римуса — это ее кровь.
По его лицу пробежала судорога. Он отшатнулся, его собственные, уже заживающие кулаки снова сжались, и он с диким, немым рычанием воткнул их себе в глазницы, пытаясь физически вырвать из себя этот образ, эту реальность, свое собственное предательство.
Но прежде чем он успел нанести себе новый вред, Римус шагнул вперед. Он не обнял его. Он действовал с резкой, безжалостной эффективностью. Его пальцы — те самые, что только что пытались зажать ее раны, — железной хваткой вцепились в запястья Сириуса, с силой отрывая его руки от лица.
— Прекрати.
Голос Римуса не был громким. Он был низким, сдавленным, но в нем звучала сталь, которую Сириус не слышал много лет. С тех самых пор, как...
Воспоминание ударило, как обухом по голове. Не себя. Его. Сириуса. И Джеймса. В туманном подвале Хогсмида или в спальне Визжащей хижины. Они так же точно, грубо, физически, сковывали Римуса после полнолуния, когда тот, придя в себя, разбитый и униженный, пытался в ярости и отчаянии разорвать свою плоть, изуродовать себя за то монструозное зло, что он мог причинить.
«Держи его, Поттер!!»
«Римус, прекрати! Это я, это твои друзья!»
«Черт возьми, Бродяга, не отпускай»
Теперь роли поменялись.
И Сириус, все еще залитый адреналином и ненавистью к себе, замер. Его взгляд, дикий и невидящий, сфокусировался на лице Римуса. На его напряженных, бледных чертах, на глазах, в которых читалась не жалость, а суровая необходимость. Точная копия того, что когда-то было в его собственных глазах, когда он удерживал друга от саморазрушения.
— Сейчас не время, — прошипел Римус, не ослабляя хватки, его пальцы впивались в запястья Сириуса так, как когда-то пальцы Сириуса впивались в его. — Твоя истерика ей не поможет. Она внизу. Дышит. И зовет тебя. Ты ей нужен собранным. А не вот этим.
Слова были как удар хлыста. Но еще большим шоком был тон. Тон командира. Тон того, кто знает, каково это — быть по ту сторону безумия, и кто теперь возвращает долг. Тон, который Сириус когда-то использовал, чтобы спасти его.
И это подействовало. Сириус резко выдернул руки, его грудь ходила ходуном, но ярость в его глазах схлопнулась, превратившись в холодную, смертоносную целеустремленность. Маятник качнулся в другую крайность. От саморазрушения — к готовности уничтожить любого на своем пути к ней.
Он кивнул. Один раз, коротко. И его голос, когда он заговорил, был низким и чужим, но абсолютно подконтрольным.