Вот маленький, тонкий шрам на большом пальце — старый, почти невидимый. Осколок стекла? Порез? Он никогда не спрашивал. Теперь этот шрам жег его кожу.
Вот кровь, запекшаяся под сломанными ногтями. Его собственная спина горела от царапин. Это она вцепилась в него в их последней, яростной схватке? Или это было там, в том бункере, когда ее убивали?
И тогда его взгляд, против его воли, пополз дальше. И остановился. Его дыхание перехватило.
Теперь на правой руке не хватало последних фаланг мизинца и безымянного пальца. Кожа на их месте была страшно гладкой, обугленной и стянутой, будто оплавленной изнутри. Уродливое, молчаливое свидетельство того, через что она прошла. Цена, которую она заплатила.
Из его груди вырвался сдавленный, животный звук — не крик, а немой стон ужаса и вины.
Его взгляд, наконец, рванулся к ее лицу. Худому, до неузнаваемости бледному, с подрагивающими мышцами на щеке и веке. Пульс на шее бился слабо и неровно, едва заметный глазу. Ее дыхание было поверхностным и хриплым, с влажными булькающими нотами — будто в легких была пена или кровь. На бедре не хватало большого куска мышцы, рана выглядела страшно. рана на боку затянута дымкой заклинания.
И сквозь этот хрип, сквозь бред, ее губы снова шевельнулись. Беззвучно. Но он прочитал по ним свое имя. Не как призыв. Как молитву. Как заклинание.
Его собственная рука сжала ее осторожно, но крепче, уже не просто касаясь, а удерживая. Словно он мог силой своей воли, своей боли, приковать ее к этому миру, не дать ей уплыть в тот туман, куда ее тянуло. Он склонил голову над ее рукой, прижавшись лбом к краю стола, к ее пальцам. Блэк просто сквозь стиснутые зубы, вбирая в себя каждый хриплый звук ее дыхания, делая его частью себя. Его единственной миссией теперь было следить за этим слабым, прерывистым пульсом на ее шее. И молиться, чтобы он не остановился.
***
Несколько часов спустя в кухне воцарилась иная тишина — не тревожная, а истощенная. Воздух все еще пахнет антисептиком и дымом, но самый страшный смрад крови и паники ушел.
Кэтрин лежала на столе, все еще бледная, но ее дыхание было глубоким и ровным под действием стазисных заклятий и зелий. Сириус не сдвинулся с места. Он сидел на полу, сгорбившись, и положил голову на край стола рядом с ее рукой, уткнувшись лбом в собственные предплечья. Он не спал — все его существо было напряжено в немом отслеживании каждого подъема ее груди.
Молли, с лицом, осунувшимся от усталости, тихо подошла к нему. Она не сказала ни слова. Ее рука легла на его плечо — нежно, но твердо, — а другая вложила в его оцепеневшие пальцы тяжелую кружку горячего, крепкого, как смола, чая. Он даже не вздрогнул, лишь пальцы рефлекторно сжались вокруг тепла.
Мадам Помфри, отойдя от стола, машинально поправила пояс своего халата. Белая ткань была в бурых разводах крови и темных пятнах грязи. Она посмотрела на них с отстраненным безразличием, без сил даже на простейшее «Терго» — словно эти пятна были единственным доказательством того, что она все это не придумала. Обняв руками чашку чая, женщина устало вздохнула.
Тэдд Тонкс грузно опустился на табурет рядом с ней, тяжело дыша. Он положил свои большие, трясущиеся от напряжения руки на колени и уставился в одну точку. Они молчали — не потому, что нечего было сказать, а потому, что любые слова были бы лишними в этом хрупком, выстраданном затишье.
В углу комнаты, прислонившись плечом к косяку, стояла Тонкс. Ее плечи вздрагивали от сдерживаемой, нервной икоты. Римус, не говоря ни слова, молча протянул ей свой чистый, хоть и помятый, платок. Она взяла его, сжала в кулаке и прижала к лицу, пытаясь заглушить звук.
Из гостиной доносились приглушенные, но напряженные голоса Артура и Кингсли. Обрывки фраз долетали до кухни: «...в «Пророке» пишут... откровенная ложь... надо что-то делать...». Их спор о войне за дверью был жестким контрастом тихому миру, который ценой невероятных усилий удалось сохранить здесь, на кухне, вокруг спящей женщины.
— Я должен сообщить Андромеде, что все... более-менее обошлось, — хрипло нарушает тишину Тэдди, не отрывая глаз от крестницы. — Она волнуется за девочек.