Наступает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, ровным, искусственным дыханием Кэтрин и редкой, сдерживаемой икотой Тонкс. Это не комфортная, тяжелая тишина выживших после битвы. Никто не говорит о случившемся. Никто не ищет виноватых. Они просто есть. Они пьют чай. Они дышат. Они ждут рассвета, зная, что этот рассвет принесет с собой не облегчение, а лишь новую, более сложную реальность.
***
Сириус Блэк
Тихо. Слишком тихо. Я дремал, сидя на этом проклятом полу, щекой прислонившись к резной ножке кровати, когда ты застонала.
Негромко. Но этот звук... он жил у меня в горле. Все годы в Азкабане. Я вздрогнул так, что спина ударилась о дерево. Ты металась на подушках, тень ресниц билась на щеках, пальцы судорожно цеплялись за муслин простыни, вытягивая нитки. Тонула. И я знал этот омут. Знал вкус этой воды на своем языке.
Раньше – ярость, горячая и слепая. Потом – вина, едкая, как желчь. Сейчас... Сейчас я просто увидел на тумбочке кувшин. Вода в нем подрагивала в такт твоим конвульсиям.
Вспомнилось. Сицилия. Адский жар, от которого трескалась земля. А на моей коже – ледяной шок. Твои руки. Не холодные от природы – специально опущенные в тот уродливый кувшин со льдом.
Я не думал. Руки сами потянулись. Сунул их в воду. Лед впился в запястья, в старые шрамы от цепей. Сжал ладони. С них капало на пол, оставляя темные пятна на дереве. Прикоснулся к твоему лицу. Но не грубо. Я... повторял. Черт возьми. Твои жесты. Точь-в-точь. Пауза, пока лед не прилипнет к коже. Прикосновение – от виска к скуле. Еще пауза.
— Тихо, — прошипел я, и мой голос был чужим, сорванным. — Все позади. Я здесь.
Ты вздрогнула всем телом, как от удара током. Дыхание хриплое, рваное. Но я не отнял рук. Стоял на коленях, не дыша, пока судороги не отпустили твое тело, не сменились редкими подрагиваниями. Ты не проснулась. Но кошмар, как живой хищник, отступил в угол.
Отнял руки. И меня накрыло. Не ударом. Тихой, ледяной волной, поднимающейся от пяток к затылку. Смотрю на свои ладони – красные с белыми пятнами на костяшках. И... понимаю.
Это не «шоковый метод». Это... ритуал. Гребанный ад, Кэтрин! Ты же вставала. Каждую ночь. Специально шла к кувшину. Опускала в него свои теплые, живые руки... и держала. Пока не сведет. Чтобы потом прикоснуться ко мне. Не вытаскивать силой. А отдирать от кошмара, как от стены, по сантиметру. А я... я думал, это просто бывает. Так и должно быть.
Сижу. Мои мокрые ладони на твоей груди. Чувствую под кожей ровный, железный стук твоего сердца. Ярости нет. Одна пустота, звонкая, как колокол. И в этой пустоте... Всплывает.
Покрывало. Не просто тряпка. Маркер. «Смотри, Блэк. Вот твои цвета. Ты – гриффиндорец. Ты – мой». Плакаты. Не потертый хлам. «Твое громкое, живое, безумное – это ценно. Смотри, я это храню». Склянки с зельями, теплый свитер на пороге. Не «на, вылечись». «Дверь открыта. Всегда. Входи. Ты – мой».
И тут... Сицилия. Та самая первая ночь. Июль. Проснулся. Твои ледяные тоненькие пальцы на моей груди. И до того, как я успел опомниться, отдышаться – твои губы. Не целовала. Помечала. Без нежностей, без прелюдий. Одна лишь голая, животная потребность. Соль твоей кожи на моих губах.
Ты не прогоняла кошмар. Ты заменяла его собой. Каждым укусом в губу. Каждым стоном, вырывающимся из твоего горла. Каждым шрамом, который твои ногти оставляли на моих плечах. «Забудь их. Помни меня. Мой вкус. Мой вес. Мои стоны. Мой жар. Я здесь. Я твоя. Ты – мой».
А я... я впивался пальцами в твои бедра, прижимал так, что оставались синяки. Не для наслаждения. Чтобы твое дыхание стало моим дыханием. Чтобы твой стон отдавался в моей собственной груди. Не секс и не бой. Необходимость. Кровью, потом и болью доказать: Мой. Моя.
И потом... наступала та самая тишина внутри. Не потому, что кошмары ушли. А потому что они стали нашими. Общей территорией. Общей крепостью, которую мы делили на двоих.
Смотрю на твое спящее, исхудавшее лицо и... понимаю. Окончательно.
Ты никогда не «заботилась». Ты присваивала. По крупице. По шраму. Входила в мою тьму и оставляла на стене зарубку: «Я была здесь». Не чтобы вылечить. Чтобы пометить. «Этот человек – мой. Его боль – моя. Его демоны – мои. Я с ними разберусь».