И я... я позволил. Отдался. Без остатка.
Медленно поднимаю руку. Холодную. Смотрю на нее. Не на следы твоей крови. На свою кожу. Которую ты когда-то пометила. Как свою вещь. На самый старый шрам – тонкую белую нитку поперек запястья. Ты всегда водила по нему большим пальцем, прежде чем уснуть.
И не вина во мне сейчас. Ярость. Тихая, страшная. На себя. На свою слепоту.
Наклоняюсь. Утыкаюсь лицом в ямочку у основания твоей шеи. Вдыхаю. Запах антисептика, меди... и под всем этим – ты. Тот самый запах, что оставался на моей коже после сицилийских бурь.
— Моя, — выдыхаю я прямо в твою кожу, и голос срывается в хрип. И это не слово. Это – акт капитуляции. Окончательной и безоговорочной.
И остаюсь сидеть. На своем месте. На этом клочке пола, где паркет холоднее камня в Азкабане, но где бьется твое сердце. Рядом. Потому что другого места мне не надо. Да и нет его. Во всей этой гребаной вселенной просто нет.
Глава 44 Дом — это ты
Сознание вернулось медленным, мучительным всплытием со дна безвоздушной пустоты. Первым пробилось обоняние. Резкий дух лечебной мази, сладковатая вонь регенерационного зелья. И под этим — чужие запахи. Пахло старинной пылью, сухими травами из саше в шкафу и слабым, едва уловимым ароматом духов, которые она не носила. Чужая комната.
Потом — слух. Тихое, прерывистое посапывание. Не ее. Рядом. Треск огня в камине. И навязчивый, высокий звон в собственных ушах, под который глухо отдавался стук сердца.
Тело отозвалось волной тлеющей боли, исходящей из правого бока. Она попыталась инстинктивно сжать кулак, чтобы собраться с силами, и ощутила странную, пугающую скованность в левой руке. Не отсутствие, а жесткую, стянутую кожу и онемение в кончиках двух пальцев. Краевые фаланги... но пальцы на месте. Действуют, черт их дери.
Веки были невыносимо тяжелыми. Она заставила их приоткрыться. Взгляд зацепился за узор на потолке — сложный, мрачный гипсовый барельеф с фруктами, никак не связанный с уютными балками ее дома в Ароншире. Чужой потолок.
Медленно, с трудом повернув голову на подушке, она увидела его.
Сириус сидел, сгорбившись, на жестком стуле с гнутыми ножками, вплотную придвинутом к кровати. Его пальцы — большие, с плохо зажившими костяшками — осторожно, но твердо держали ее левую руку. Он не спал. Его глаза, были прикованы к ее лицу с такой концентрацией, будто он мог силой воли удерживать нить ее жизни. На полу, рядом со стулом, стояла нетронутая тарелка с едой и остывшая кружка чая. Судя по всему, он не отходил. Его поза была застывшей, как будто он провел так все часы с момента, как ее принесли. Он выглядел гораздо старше своих тридцати пяти.
Кэтрин попыталась сглотнуть. Горло пересохло и болело.
— Воды... — выдохнула она, и это прозвучало как скрип ржавой петли.
Едва заметное движение ее век заставило его дыхание на мгновение остановиться. Все его тело, бывшее до этого напряженным, как струна, внезапно обмякло в немом выдохе облегчения. Он не бросился к ней, не заговорил. Он просто увидел — и в его глазах вспыхнула такое облегчение, что стало больно смотреть.
Сириус встрепенулся. Его пальцы на мгновение сжались, и тут же расслабились, чтобы не сделать больно.
— Сейчас, — его голос был низким и прокуренным до хрипоты.
Он потянулся к прикроватному столику, к металлическому кубку. Его пальцы уже почти коснулись ручки, когда она неосознанно, чисто рефлекторно, дернулась. Слабое, едва заметное движение — попытка отстранить руку.
Сириус замер. Его взгляд скользнул с ее лица на кубок, потом обратно. Без единого слова он отставил металлический сосуд в сторону и достал откуда-то с пола за кроватью простую глиняную кружку. Поднес ее к ее губам. Вода была прохладной и живительной, слегка отдавая чаем.
Сделав несколько глотков, она откинулась, закрыв глаза, чувствуя, как слабость снова накатывает волной. Внутренний целитель холодно констатировал: Магический некроз. Купирован выжиганием. Мышечная ткань бедра частично утрачена. Восстановление будет долгим. Пальцы... чувствительность может не вернуться полностью. Горьковатый привкус пороха и гари на языке вернул ее на мгновение в тот адский зал. Она почти физически ощутила снова тот запах — серы и расплавленного металла.
Она снова посмотрела на свою руку в его руке. На гладкую, блестящую кожу, навсегда изменившую цвет на мизинце и безымянном пальце. Навсегда искалеченную. Цена.