Потом ее глаза встретились с его взглядом. В нем не было ни жалости, ни паники. Было суровое, выстраданное понимание. Он видел счет, предъявленный войной, и принимал его, скрепя сердце.
— Ван? — прошептала она, вылавливая из памяти обрывки: белое пламя, искаженное яростью лицо.
— Ушел, — коротко бросил Сириус. В его голосе не было разочарования, лишь усталая констатация факта. — Ты спалила его игрушки дотла.
Она кивнула, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать. Но в памяти всплыло другое. Их ссора. Его слова, обжигающие больнее любого заклятия: «Уходи. Ты мне не нужна». Целительница в ней отступила, уступив место логику, зацепившемуся за единственную ясную мысль.
— Он... говорил, — выдохнула она, цепляясь за его руку. — Про лабораторию... источник... Надо передать Грюму... — Она попыталась приподняться на локте, но тело не слушалось. — Я... уйду. Как только вст... ану.
Она ждала вспышки. Очередного взрыва. Приказа остаться.
Но его реакция была иной. Тихой и несокрушимой.
Сириус не закричал. Не зарычал. Его пальцы, лежавшие на ее руке, не сжались в ярости, а, наоборот, разжались, чтобы мягко, но неотвратимо переплестись с ее уцелевшими пальцами. Он взял ее за руку. Не чтобы удержать силой, а чтобы соединить.
— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с такой абсолютной, каменной уверенностью, что не оставалось места для возражений. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли прошлого безумия — лишь спокойная, обескураживающая ясность. — Ты дома.
Эти два слова прозвучали как заклинание, меняющее реальность. Ты не уйдешь, потому что твое место здесь. Со мной. Это теперь и есть твой дом, где бы мы ни были.
Этого было достаточно. Напряжение покинуло ее тело. Слова Вана, долг перед Орденом — все это отступило перед простой и непреложной истиной, которую он только что установил. Но прежде, чем сон окончательно забрал ее, ее большой палец — неповрежденный — медленно, с трудом провел по его костяшке. Нежный, почти невесомый жест, который значил больше тысячи слов. Я понимаю. Я остаюсь.
Ее веки сомкнулись. На этот раз погружение в сон было не падением в бездну, а возвращением в кокон, где кто-то стоял на страже. Их миром.
***
Кэтрин стояла у кровати, пальцами впиваясь в резной деревянный изголовье. Каждое движение отзывалось глухой тянущей болью в правом боку, где под слоями бинтов кожа и мышцы срастались, обожженные магией и скальпелем. Она делала мелкие, пробные шаги, перенося вес с ноги на ногу, ее лицо было бледным и сосредоточенным, на лбу выступила испарина.
Дверь скрипнула. В проеме возник Сириус. Он замер, оценивающим взглядом окинув ее с головы до ног. В его руках был сверток из тонкого пергамента.
— Не торопись, — произнес он тихо. Его голос потерял ту хриплую отчаянность, что была неделю назад, и приобрел новую, спокойную глубину.
Кэтрин, не отрывая взгляда от своих ног, мотнула головой.
— Не учи медика вставать, Блэк. Я знаю пределы лучше любого знахаря.
Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, но не стал приближаться, давая ей пространство. Уголок его рта дрогнул, и в глазах вспыхнуло что-то теплое. Кэтрин остановилась, закрывая глаза. Резкая, тянущая боль в бедре и боку отзывалась россыпью раскаленных игл на кончиках нервных окончаний. Она упрямо подняла голову, борясь с головокружением.
— Кэт, собрание Ордена может подождать, — голос Сириуса прозвучал прямо над ухом, тихо и без давления.
— Нет. Я слишком долго позволила себе болеть, — выдохнула она, впиваясь взглядом в трещину на паркете, как в ориентир.
— Ну... Тогда нужно было выходить вчера, чтобы успеть к началу, — в его интонации проскользнула знакомая, чуть озорная нота. — Я могу тебя понести, Кэт.
— Нет, — отрезала она, стиснув зубы. — Угол давления на пораженную ткань, степень натяжения... Ты хочешь, чтобы мадам Помфри снова склеивала меня по кускам?
— Гордая, — он не спорил. Вместо этого он мягко положил ей руку между лопаток — горячую и большую ладонь, давая почти невесомую, но ощутимую опору.