— О, оно точно не готово к тому, чтобы услышать твое пение под «Гоблина в пекло», — парировал Джеймс. — Это будет заклинание, запрещенное Международной конвенцией магов.
— Зато твой патронус наконец-то приобретет истинную форму — оглушенной совы! — не сдавался Сириус.
Они, смеясь, добрались до своего любимого места — старого могучего дуба с полуразвалившейся скамьей. Римус немедленно уткнулся в пергаменты, взяв на себя героическую миссию по редактированию потока сознания Джеймса. Питер, как тень, молча пристроился рядом, его собственный свиток казался кривым и жалким рядом с аккуратными листами Римуса.
А виновник торжества и Джеймс немедленно затеяли дуэль. Превратив опавшие дубовые листья в летучих мышей, они устроили на них настоящее сражение.
— Твоя мышь летит, как будто ее уже успели напоить Огневиски, Бродяга! — кричал Джеймс, сбивая заклинанием одно из творений Сириуса.
— Это она у меня в стиле ирландского танца летает, Поттер! Импровизирует! — парировал Сириус, заставляя другую мышь врезаться Джеймсу прямо в очки. — А твои — как на параде, скучно до зевоты!
Их смех гремел громко и заливисто, нарушая спокойствие парка.
Внезапно они замолкли. По лугу к ним шла Лили Эванс. Ее медные волосы, словно второе солнце, пылали в сером пейзаже. Она прошла мимо Сириуса, будто не замечая его нарочито галантного поклона, и остановилась перед скамейкой, хотя взгляд ее был прикован к Джеймсу.
— Поттер, — сказала она, и в уголках ее губ танцевала улыбка. — Ты обещал отнести в библиотеку мои книги. Они практически неподъемные. Все в силе?
Воздух мгновенно наполнился понимающими ухмылками. Римус лишь поднял бровь, Питер сдержанно хихикнул.
— Для вас, мисс Эванс, — с преувеличенной галантностью провозгласил Джеймс, подхватывая у девушки стопку книг, — любые подвиги!
— Только, смотрите, не опаздывайте на мою пьянку, — Сириус подмигнул ему, подталкивая в сторону Лили. — Именинник приказывает.
Джеймс кивнул, уже не слушая, и они ушли вместе, их плечи едва касались. Сириус, проводив их взглядом, плюхнулся на скамью рядом с Римусом и Питером. Он достал из кармана смятую пачку «Лакричных палочек» и молча протянул Римусу. Тот, не глядя, взял одну. Старая привычка.
— Ну вот, — с преувеличенной меланхолией вздохнул Сириус. — Еще один пал жертвой женских чар. Свидания, поцелуи... Скукотища. Не для нас, вольных псов.
Римус, не отрываясь от пергамента, фыркнул.
— Кто бы сомневался, — сухо бросил он. Такие разговоры были для них привычны.
Питер молча кивал, его взгляд беспокойно скользил по глади озера.
— Серьезно! — Сириус развел руками. — Если у меня когда-нибудь и заведется кто-то...
— То это будут блохи, — абсолютно бесстрастно, констатируя научный факт, изрек Римус.
Сириус фыркнул, а затем расхохотался — громко, до боли в боку. Питер вторил хихиканьем.
— Точно! Никакие чары не превратят меня в ручного песика. Никогда.
Он был в этом так уверен. Тогда.
3 ноября 1995 года
Сознание вернулось резко, с болезненным щелчком. Не запах озера и лакрицы, а запах старой пыли, лечебных мазей и слабый, горьковатый аромат кофе. Не жесткая каменная скамья, а провалившийся матрас в доме Блэков. В левом боку тупо ныла забытая старая рана, а в костяшках пальцев — глухая боль от давних драк. Девятнадцать лет прошло...
Сириус моргнул, пытаясь отогнать призраков. Солнечный луч, бледный и холодный, пробивался сквозь грязное окно, высвечивая кружащие в воздухе пылинки.
И тогда он осознал. Кэтрин уже не спала. Она лежала на боку, положив голову на его подушку. От нее пахло вереском и лечебной мазью, а ее темные волосы растрепались по наволочке. Ее пальцы — легкие, осторожные — медленно проводили по его небритой щеке.
— Сириус... — ее голос был тихим, хрипловатым от сна.
— М-м? — он буркнул, боясь спугнуть хрупкую реальность этого утра.
— С днем рождения... — тихий шепот и невесомое касание губ к его губам.
Что-то огромное и теплое сжалось у него в груди. Он не сказал ни слова. Крепко, почти до боли, обнял ее, притянул к себе, чувствуя, как ее тело отзывается напряжением в больном боку. Он зарылся лицом в ее шею, в ее волосы, глубоко вдыхая ее запах.
Пальцы Кэтрин снова поднялись к его лицу. Она провела ими по колючей щетине, и он почувствовал, как ее рука на мгновение дрогнула и слегка отдернулась — острая боль в едва заживающих пальцах напомнила о себе. Но она не убрала руку, а лишь опустила ее чуть ниже, на безопасное место у ключицы. Потом наклонилась и коснулась губами его щеки, чуть ниже виска, — быстрый, теплый, несловесный поцелуй.