Она подошла к тому же окну, у которого утром стоял Сириус, и посмотрела на заснеженную, пустынную площадь Гриммо. Белый покров скрывал грязь и уродство, но не мог скрыть ледяное одиночество этого места.
Она подняла палочку. Движение было выверенным, почти механическим.
— Экспекто Патронум.
Из кончика палочки вырвалась бледная, едва заметная струйка серебристого тумана. Она извивалась в воздухе, на секунду приняв форму чего-то длинного и гибкого — ласки, но силуэт был размытым, неоформленным. Призрак сделал один неуверенный круг по пыльной библиотеке, дрогнул и растаял, упершись в холодное оконное стекло, так и не сумев вырваться на свободу.
Кэтрин опустила палочку. Она посмотрела на свои руки, на правую, где не хватало фаланг на двух пальцах — вечное напоминание о том, что можно быть сломленным физически. А можно — изнутри. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула воздух, пахнущий старой бумагой и печалью, и повернулась к выходу.
В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Сириус. Он только что застегивал пуговицу на манжете рубашки, и его взгляд, темный и бездонный, был прикован к ней. Кэтрин чуть тронула уголками губ — это была не улыбка, а ее слабый, уставший отголосок.
Этого оказалось достаточно.
Он быстро пересек комнату, и его руки, грубые и теплые, впились в ее волосы. Она приподняла лицо, и ее губы легким, почти невесомым прикосновением коснулись его подбородка. Никаких слов. Никаких объяснений. Они просто стояли в полумраке, слившись воедино, и смотрели, как за окном беззвучно падает снег, понемногу заметая следы их общей боли.
Глава 48 Обет крови
Сириус замер в полумраке коридора на площади Гриммо, словно прикованный к скрытой заклятиями двери в комнату Регулуса. Его взгляд, хмурый и отстраненный, скользил по деревянной панели, за которой осталась запечатанной жизнь его младшего брата.
«Регулус Арктурус Блэк».
Он не заходил внутрь. Войти значило бы столкнуться с призраком брата лицом к лицу, а на это у него не было сил. Не сегодня. Достаточно было просто стоять здесь, вдыхая запах пыли, воска и тлена, позволив воспоминаниям накатывать, как волнам.
«Сириус, подожди!» — голосок еще не сломленного жизнью мальчика.
Смех в этой комнате, когда они тайком слушали «Мuggle-baiting»-рок на волшебном радио, переделанном Сириусом.
Потом — ледяное молчание. Взгляд, полный упрека и принятых по наследству идеалов. «Ты предаешь семью, Сириус. Ты предаешь кровь».
Он отвернулся от двери и медленно пошел вниз, по лестнице, которую когда-то сбегал вприпрыжку, а позже — штурмовал с сумкой, набитой проклятиями и бунтом. На полпути он замер. Его взгляд упал на огромный портрет, висевший напротив входа в библиотеку.
Орион Блэк.
Отец. Не старый и не молодой. Холодное, аристократичное лицо, усы закручены вверх, взгляд пустой и всевидящий одновременно. Казалось, даже магическая краска на холсте впитала в себя вечную презрительную скуку. Сириус ждал, что услышит привычное шипение: «Позор рода… Отброс…» Но портрет молчал. Орион просто смотрел на него. И в этой тишине было больше укора, чем во всех криках матери.
Потом его взгляд медленно пополз дальше, к большому парадному портрету. Семья Блэков во всем своем мрачном величии: Орион с непроницаемым лицом, Вальбурга, неестественно красивая женщина с вечной гримасой презрения. И между ними — они. Два мальчика. Он сам, юный, с еще не погасшим блеском дерзости в глазах, но уже с подобранными в строгую позу плечами. И Регулус — маленький, бледный, с покорным, почти исчезающим взглядом, на котором уже лежала тень будущего выбора.
Они смотрели в пустоту, эти двое заложников одного дома, одного имени, одной войны, вставшие по разные стороны баррикады, чтобы в итоге оказаться в одной могиле — один догнивал в земле после окончания прошлой войны, другой — в каменных стенах этого проклятого дома.
«Кэтрин Блэк станет не меньшей мишенью, чем Кэтрин Кейм. Просто имея защиту рода». Эта мысль жгла его изнутри. Они не бежали, потому что бежать было некуда. Этот проклятый дом был их крепостью.
Ни слова не было произнесено в библиотеке. Но тишина между мужчиной и портретами кричала так громко, что, казалось, вот-вот сорвет со стен занавески и заставит содрогнуться даже ненавистный портрет матери в прихожей.
Июнь 1979 года
Солнце заливало газон поместья Поттеров золотым сиянием. Воздух дрожал от смеха, музыки и того особого ощущения, что война — где-то там, далеко, и сегодня о ней можно забыть.