Тонкс, слегка пошатываясь от прыжка, тут же расхохоталась, ее волосы на секунду стали ярко-рыжими от всплеска адреналина.
— Видала рожи этих болванов? Один так подпрыгнул, что чуть когти не отбросил! — она хлопнула Кэтрин по плечу. — Твоя пыльца — просто волшебство! Настоящее, грязное, боевое волшебство!
Кэтрин не улыбалась. Она дышала чуть глубже, чем обычно, выдавая остаточное напряжение. Но в ее глазах, холодных и ясных, горел тот самый огонь, который видел в ней Грозный Глаз. Огонь алхимика, чей эксперимент увенчался полным успехом.
— Не волшебство, Дора, — поправила она тихо, снимая плащ. —Просто алхимия, помноженная на правильный момент.
Тонкс, все еще смеясь и слегка пошатываясь от адреналина после трансгрессии, вдруг замерла и уставилась на Кэтрин с новым, почтительным ужасом.
— Стой... Ты... Ты знала, что он закурит? — ее брови поползли к волосам, которые на секунду стали белыми от изумления.
Кэтрин, уже ставившая чайник на плиту, обернулась. На ее лице не было ни тени торжества, лишь холодная, аналитическая уверенность.
— Знала. Это Мартин Эверли из отдела магической пропаганды. Он курил по три пачки в день. Стоило ему на пять минут выйти из кабинета — весь вонял папиросами. Его увольнение в прошлом году связывали с тем, что он чуть не поджег архив, заснув с сигаретой.
Тонкс медленно выдохнула, опускаясь на кухонный стул. Ее взгляд был устремлен в пространство, будто она заново пересматривала только что произошедшее.
— Вот черт... — это прозвучало не как ругательство, а как глубочайшее признание мастерства. Она смотрела на Кэтрин не как на подругу или коллегу, а как на гроссмейстера, который только что поставил мат в десять ходов, и ты понимаешь это лишь после последнего.
Она покачала головой, и по ее лицу поползла широкая, почти безумная ухмылка.
— Ладно. С этого дня я за тобой — как за каменной стеной. Или, как говорит наш общий наставник, как за “ходячей взрывчаткой с дипломом отличницы”. Это даже сексуально, если подумать.
***
Дом на площади Гриммо был пуст до звона. Молли и Артур, уехавшие уговаривать родню спасаться пока не поздно, оставили после себя гнетущую, непривычную тишину. Кэтрин проснулась от нее — и от холода в постели.
Простыня с левой стороны была холодной, подушка — нетронутой. Сириус.
Сердце, привыкшее за последние месяцы к его дыханию рядом, сжалось от старого, знакомого страха. Она сорвалась с кровати и, не думая о боли в боку, почти бегом бросилась вниз, сердце колотилось где-то в горле.
Он стоял на кухне спиной к ней, освещенный одиноким светом подвесной лампы. На плите дымилась сковорода, а в знакомой турке — той самой, с намертво прикипевшим налетом — шипел кофе.
— Пять утра, Блэк, — выдохнула она, останавливаясь в дверях и пытаясь перевести дух. — Ты в своем уме?
Он обернулся. В его глазах мелькнуло что-то знакомое — та самая тень, что жила в них с самого начала. Но тут же сменилось тихой, смущенной нежностью.
— Ну, ты же готовила мне кофе в постель в четыре, — его голос звучал нарочито буднично, но пальцы нервно постукивали по ручке сковороды. — И мы почти до шести оттирали остатки турки от плиты. Я решил повторить твои кулинарные экзорцизмы. И теперь у нас яичница на завтрак и почти готов кофе.
— В пять утра?!
— Я собирался идти тебя будить.
Кэтрин скрестила руки на груди, изображая приторную обиду, за которой прятался настоящий, животный страх.
— Почему ты так бежала? — спросил он тише, отставив сковороду.
— Испугалась, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Думала, ты пресытился семейной жизнью и сбежал.
Он чуть не спросил: «Когда это я сбегал?» — губы уже сложились для первого слова, но он поймал ее взгляд и резко выдохнул, отведя глаза. Спросить — значит ткнуть ее носом в ее же собственную, невысказанную боль. Значит признать, что та ночь до сих пор висит между ними тяжелым, ядовитым облаком.
Вместо этого он протер ладонями лицо, смахивая и призрак того вопроса.
— Кэт, мы это обсуждали, — голос его охрип. — Я не мог иначе.
— И я по-прежнему тебе отвечаю: я знаю, Сириус, — ее голос был плоским, но в нем слышалось то же облегчение — что он не стал ломиться в открытую, но незажившую дверь.
— Я оставил тебя в тепле, спать в нормальной постели у Римуса! — он выдохнул, его плечи напряглись. — Думал, так будет правильнее. И особенно...
— ...Особенно от сознания, что любимый мужчина гоняет крыс по пещере, так спокойно на душе, — закончила она с ледяной язвительностью.
— Все. Холодно, — он резко махнул рукой. — Вернись в постель. Я скоро приду.
— В чью постель? Римуса? — бровь Кэтрин поползла вверх.