Кэтрин застыла, превратившись в статую. Ее лицо вытянулось и заострилось, став безжизненной маской. Тонкс, не выдержав, подпрыгнула, заглянула за ее плечо внутрь сундука и резко отшатнулась, закрыв рот ладонями, ее глаза стали огромными от ужаса. Сириус, выглянув вслед за ней, отпрянул, и по его лицу пробежала знакомая судорога. Не просто шок, а узнавание. Его ноздри расширились, вдыхая запах тления, который навсегда вписан в его память вместе с образами Азкабана. Это был запах безнадежности. И теперь этот запах пришел за ней.
— Что там? Ну? — прогремел Кингсли, его спокойный голос впервые за вечер дрогнул.
— Кэт... это... они? — голос Сириуса сорвался на хриплый шепот.
Она не ответила. Не посмотрела на него. Ее взгляд, остекленевший и неподвижный, был прикован к содержимому сундука, но видел он что-то за его пределами — бездну, открывшуюся у нее под ногами. Она не отшатнулась. Словно кто-то выключил свет в ее глазах.
— Да, — ее голос был чужим, плоским, доносящимся из самого дна. — Лабораторный образец. Контрольная группа.
Она медленно подняла руку и прикрыла крышку сундука. Тихий щелчок прозвучал громче любого крика.
— «Серая Смерть», — произнесла она тем же безжизненным тоном. — Полномасштабный тест.
Сириус сделал шаг к ней, его рука потянулась, чтобы коснуться, но резкий жест Грюма остановил его. Грозный Глаз не сводил с Кэтрин своего магического глаза, и на его изуродованном лице было не сочувствие, а мрачное, яростное понимание. Он видел это раньше — как душа, не вынеся тяжести, покидает тело, оставляя лишь пустую оболочку.
Кэтрин стояла, прямая и недвижимая. Но в ее застывшей позе не было покоя — была звенящая напряженность струны перед разрывом. В зеленых глазах, еще секунду назад пустых, пробудилась тьма. Густая, живая, обжигающая. Та самая, что она годами прятала под маской целителя и ученого.
— Не трогай ее, — прохрипел Грюм, не отводя магического глаза. Он видел не шок, а рождение чего-то нового и страшного. — Ее там нет.
Но он ошибался. Она была там. Просто ее заполняло нечто иное, выжигающее все остальное. В комнате повисла тишина. Все понимали — только что закончилась одна война и началась другая. Более жестокая. Более личная. И в ее эпицентре стояла женщина, в глазах которой бушевала тьма.
***
Библиотека Гриммо поглотила свет, превратив его в пыльную желтизну. Кэтрин сидела в кресле у потухшего камина, прямая и недвижимая, как монумент собственному горю. Она не плакала. Слезы высохли, оставив после себя пустоту, сквозь которую проглядывала такая ледяная, бездонная ярость, что воздух вокруг казался звенящим. Она была не собой — лишь тенью, натянутой на остов воли.
Грюм, прислонившись к косяку, не сводил с нее своего магического глаза. Его обычный глаз был прищурен, а пальцы судорожно сжимали и разжимали рукоять палочки. Он видел это состояние — состояние зверя в клетке, загнанного так далеко, что единственным выходом ему видится взрыв. И это ему не нравилось. Это ему не нравилось до бешенства.
— Я глубоко сожалею о случившемся, Кэтрин, — голос Дамблдора был тихим, но заполнил собой всю комнату, как низкий гул камертона. Он сидел напротив нее, его руки сложены на коленях. — Их укрытие было под самой сильной защитой, какую мы могли создать. Никто не мог представить подобной... жестокости.
Сириус, стоявший за креслом Кэтрин, прикрывая ее спину, словно живой щит, резко вскинул голову. Его собственное беспокойство смешалось с яростью за нее.
— Альбус, Гарри... — его голос сорвался. — Мы не можем больше рисковать. Он должен быть здесь! Забери его из Хогвартса. Немедленно!
— Сириус, — Дамблдор покачал головой, и в его васильковых глазах читалась не отстраненность, а тяжелая, выстраданная печаль. — Забрать его сейчас — значит показать наш страх. Хогвартс — его крепость. С Гарри все будет в порядке. Я даю тебе слово.
В этот момент Кэтрин подняла на него глаза. Это был тяжелый, медленный взгляд, будто она поднимала гирю.
— Вы слишком много обещаете, — ее голос был глухим, безжизненным, но каждое слово падало, как камень. — А потом мы получаем останки в деревянных ящиках. Не надо.
Дамблдор не стал спорить. Он внимательно смотрел на нее, видя не просто скорбящую женщину, а бурю тьмы, копившуюся в ней годами.
И тут Грюм оттолкнулся от косяка. Его шаги, тяжелые и неуклюжие из-за протеза, громко отдавались в звенящей тишине. Он остановился прямо перед ней.
— Кейм. — его голос прозвучал как скрежет камня. — Послушай меня. И посмотри. Посмотри на меня, Кэт. И ты увидишь, что остается от человека, когда ярость выедает его изнутри.
Он сделал паузу, давая ей осознать его изуродованное лицо, его протез, всю его исковерканную войной фигуру.