— Думаешь, я не хотел спалить их всех дотла, когда мои ребята гибли на моих глазах? Хотел. До безумия. Но если пойти по этой дороге... от тебя останется такая же фиговина. Кусок высохшего дерева, в котором ничего не осталось. Только не снаружи, — он ткнул пальцем себе в грудь, — а внутри. Пустая. Хочешь стать той самой «кровавой ведьмой», о которой трубит «Пророк»?
Дамблдор не прерывал. Он понимал, что сейчас говорит не стратег, а солдат — солдату. Кэтрин несколько раз моргнула, и беспросветная пелена в ее взгляде чуть дрогнула.
— Боль, которую вы испытываете, естественна, — снова заговорил Дамблдор. — Ярость справедлива. Но именно с такой ярости начинается путь, с которого нет возврата. Путь, где смерть становится не необходимостью, а целью. Том Риддл прошел по нему. И с каждым шагом терял часть себя, пока не осталась лишь оболочка, одержимая страхом. Это не наш путь.
Грюм хрипло выдохнул, подтверждая.
— Наша сила — не в уничтожении, а в защите, — продолжал Дамблдор. — Даже когда кажется, что защищать уже нечего. Поверьте, есть. Те юные души, что сейчас в Хогвартсе — вот за что мы боремся. За будущее, в котором их семьи не гибнут ради чужой извращенной идеи.
Кэтрин медленно перевела взгляд с Грюма на Дамблдора. В ее глазах бушевала война — ярость против ледяного довода рассудка. Сириус мягко сжал ее плечо.
— Ваша ярость — это огонь, — мягко заключил Дамблдор. — Его можно швырнуть в лицо врагу и сжечь все дотла. А можно... выковать из него щит. Для тех, кто еще жив. Выбор за вами. Но я верю, вы не забыли ночи у постелей в больничном крыле.
Он поднялся. Грюм, бросив на Кэтрин последний оценивающий взгляд, заковылял к двери. Они оставляли ее не с утешением, а с оружием — тяжелым, неудобным, но единственно верным. С выбором.
***
Снег падал за окном библиотеки Гриммо тихо, беззвучно, словно стирая границы между небом и землей. Уже чувствовалась весна — в воздухе, в том, как снежинки таяли, едва коснувшись стекла. Кэтрин сидела на широком подоконнике, поджав ноги, и смотрела в эту белую пелену. Она не плакала. Она была пустой. Вся ее воля, вся собранность ушли, оставив лишь оболочку, застывшую в ожидании... ничего.
Дверь скрипнула. Шаги Сириуса были тихими, но она узнала их по тому, как скрипела половица у комода. Он не говорил ни слова. Просто подошел, а она инстинктивно потянулась к нему. Он сел сзади, обнял ее, укутал руками, прижал к своей груди спиной. Его тепло медленно просачивалось сквозь тонкую ткань ее платья.
Они молчали. Минуту. Две. Снег за окном был единственным движением в мире.
— Знаешь... — ее голос прозвучал хрипло, будто она давно не пользовалась им. — Это не нормально. Так горевать о людях, которых ты... не знала.
Сириус не ответил, просто крепче прижал ее к себе, давая ей говорить.
— Я почти не помню мать. Ее образ смешался с какими-то детскими ощущениями... и уже почти исчез. Иногда только слышу отголосок голоса. А Карл... — она сглотнула комок в горле. — Он так и остался для меня мальчишкой на трехколесном велосипеде. Я караулила его, пока отец и мать... выясняли отношения. Они не ругались. Мать просто старалась делать вид, что магии не существует. И очень злилась, когда папа тайком учил меня нашему миру.
Сириус мягко поцеловал ее в висок. Его губы были теплыми и шершавыми.
— Потом, когда я выросла... я каждый год находила предлог быть в Чехии. Увидеть их. Хоть издали. — ее голос дрогнул. — У них другие имена, другая жизнь. Они просто... не помнили меня. Отец позаботился, стер им память. Слишком опасно было... для них.
Она замолчала, глядя, как тает снег.
— Я понимаю головой, что Рейчел и Карл Кейм для меня — просто набор родственных генов. Моей настоящей мамой всегда была Андромеда. Она вложила в меня все, что могла. Но Рейчел... Она как призрак семьи, которой не могло быть. И мне... — ее голос сорвался на шепот, полный недоумения и боли, — мне так больно, Сириус. Так несправедливо больно.
Сириус долго молчал, просто держа ее, целуя висок и любимый им водопад кофе ее волос. Потом его голос прозвучал прямо у ее уха, тихий и серьезный.
— Я понимаю. Может, и не до конца, но понимаю. — он сделал паузу. — У меня был брат. Регулус. И для меня он долгое время был не мальчиком, с которым я дрался из-за игрушек и слушал маггловскую музыку по радио. Он стал... идеей. Пожирателем. Предателем. Ублюдком, который принял сторону убийц наших друзей. Я ненавидел не его, а эту идею. А потом он умер. И эта идея застыла, как камень. Нельзя было простить, нельзя было забыть. Только носить в себе, как что-то острое и мертвое.
Он глубоко вздохнул.