— А теперь я смотрю на его имя на гобелене... и вижу просто мальчика. Запутавшегося. Испуганного. Не успевшего... Может, и твоя Рейчел... она не призрак несбывшегося. А просто женщина, которая испугалась и выбрала то, что казалось ей спасением. А твой брат... он так и остался тем мальчиком на велосипеде. Не набором генов. А частью тебя, которую у тебя отняли. И по этому... по этому отобранному куску — всегда будет больно. Это нормально. Плачь, если хочешь.
Кэтрин не заплакала. Она просто развернулась к нему и прижалась лицом к его шее, в самый теплый сгиб между ключицей и челюстью. И сидела так, пока снег за окном не перестал идти, а в комнате не стемнело. И боль никуда не ушла, но теперь он держал ее кусок у себя на шее. И этого было достаточно, чтобы сделать очередной вдох.
Глава 50 Золотая нить
Весна 1996 год
Сириус Блэк
В кабинете — тишина и дым. Голова откинута на спинку кресла, глаза закрыты, а все равно перед веками череда свитков, записок, карт… Виски стучат. Потом — запах. Ее духи. Вереск. Мох. Ветер. Ее запах. Дыхание сбивается еще до прикосновения.
Холодные пальцы на висках. Вздрагиваю. Ладони скользят ниже, впиваются в шею. Большие пальцы давят на зажимы у черепа. Резкий выдох. Рык. Мурашки бегут по спине.
Поворачиваю голову, утыкаюсь лицом в ее запястье. Вдыхаю глубже — вереск, кожу. Волна мурашек. Ее ответный вздох — короткий, резкий. Моя рука на ее пальцах. Прижимаю их к себе. Губы обжигают ладонь. Не целую. Кусаю. Чувствую соль. Она отвечает сдавленным стоном.
Открываю глаза. Она надо мной. Взгляд — мрак. Отражает мою жажду. Дышим в одно горло, часто, грубо.
Дергаю за руку. Тяну на себя. Она на моих коленях. Тепло, тяжесть. Ее руки на плечах — ожог. Грудь прижимается, чувствую, как дико бьется ее сердце. Утыкаюсь лицом в грудь. Пахнет ей. Пальцы находят пуговицы. Расстегиваю. Хруст ткани. Кожа под пальцами. Горячая. Вожу по позвонкам. Из ее горла вырывается тихий, надломленный звук.
Она вздрагивает. Ее пальцы в моих волосах. Дергают. Больно. Обожаю. Хочется еще. Мое дыхание — сплошной рев в ушах.
Отрываюсь. Смотрю в лицо. Провожу пальцем по губе. Она прикусывает. Легко. Рывком притягиваю вплотную. Ее следующий вдох — резкий, как удар. Рука под платьем. Прижимаю к себе. Лоб ко лбу. Дыхание сливается, горячее и влажное. Горим.
Наклоняюсь. Слышу, как ее сдавленный стон тонет в моем рычании...
…Она уснула, прижимаясь ко мне бедром. Яростная нежность поднимается в горле комом. Провожу пальцами по грубой ткани шрама. По тому саму, что остался, когда я не смог ее уберечь. Адская боль. Ярость. И безумная, звериная благодарность, что она жива.
Даже сейчас ее силуэт... сводит с ума. Ловлю себя на мысли разбудить ее, впиться снова. Потому что моя Кэт — мне всегда тебя мало. Никогда не насыщусь.
Провожу пальцами по бархатной коже живота. Крохотная выпуклая родинка под ребрами. Моя карта. Моя территория. Мягкая грудь под ладонью тихо вздыхает во сне. Тело тянется, выгибая спину. И все во мне сжимается от желания и… бешеной ревности ко всему миру.
Гребаный Ад, Кэтрин...
Укутываю ее в свои руки, вдыхая ее запах. Глубоко, до головокружения. Пытаясь впитать в себя, спрятать под ребра. Замедляю свое сердцебиение, считая удары ее сердца. Мой единственный ритм.
Спит, расслаблена, спокойна. А я горю. Горю от ярости, что завтра утром она уйдет. От страха, который гложет. От любви, которая разрывает грудную клетку
Рычу от бессилия, но знаю — моя Кэт вернется.
Потому что знаю: если ее вновь посмеют тронуть, она сожжет их дотла. А я дам ей направление, где именно их искать.
Моя. До пепла. До конца.
***
Воздух в лаборатории пах антисептиком, дымом и горелой тканью. Римус сидел на табурете, ссутулившись, без рубашки. Его худая спина была испещрена старыми шрамами, а на плече и предплечье зияла свежая, глубокая рваная рана — грубое, багровое пятно на фоне побелевших следов прошлого. Кэтрин, хмурясь, наложила заклинание стазиса, останавливая кровь, и аккуратно очищала рану от земли и щепок.
— Римус, нужно шить.
Он медленно повернул к ней усталое лицо.
— Шить? Как одежду?
— Магглы часто применяют этот метод. Мне он нравится. Особенно в таких ранениях. — Ее пальцы, не дрогнув, взяли иглу.
Римус закрыл глаза, выдавливая:
— Затянется. У меня регенерация оборотня.
— Значит, затянется быстрее и ровнее. Не все можно вылечить чаем. Хотя Сириус вчера открыл двадцатилетний виски...
Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.
— Никогда не думал, что буду рад это услышать.
Сверху донесся оглушительный грохот, а следом — раскатистый, беззаботный смех Тонкс. Римус весь напрягся, словно под ударом. В его глазах вспыхнула такая тоска, что, кажется, следующей секундой он завоет. Кэтрин, не поднимая головы, продолжила накладывать аккуратные стежки. Он морщился, но терпел. Она закончила один шов и вопросительно подняла на него бровь. Что случилось? Он понял вопрос без слов и опустил голову, словно признаваясь в чем-то постыдном. Тогда Кэтрин мягко, но твердо положила ладонь ему на здоровую щеку и повернула его лицо к себе. Не смей стыдиться этого. Ее взгляд был прямым и безжалостно понимающим.