В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь ночного воздуха и Тонкс. Ее лицо, испачканное сажей, сияло торжеством.
— Получилось! Вытащили семью Гаррисонов из Девона! Все живы!
На секунду в комнате воцарилось облегченное оживление. Молли обернулась с улыбкой. Даже Гестия на мгновение забыла о мрачных мыслях.
Их прервал Римус. Он вошел бесшумно, его плечи были напряжены.
— Семью Олбрайтов в Норфолке забрали. Час назад. Мы опоздали.
Радость на лицах мгновенно погасла. Тонкс потухла.
Кэтрин медленно свернула свой пергамент. Она посмотрела на список в руках Гестии, потом на потухшее лицо Тонкс. Одна семья спасена. Другая — потеряна. Ресурсы на исходе, а враг действует на опережение, скупая все нужное им для спасения жизней. Гестия сняла пенсне и устало протерла глаза. Это был не просто провал миссии. Это была тактическая победа Пожирателей на экономическом фронте. И все они это понимали.
Глава 51 Вы должны возвращаться
Молли Уизли
Тишина в доме была густой, липкой, как вареная патока. Не та благословенная тишина, когда все дети наконец-то уснули, а тревожная, звенящая. Та, что наступает перед бурей. Я прикрыла дверь на кухню, глядя на Кингсли. Он свалился за столом, голова на сгибе локтя, и дышал тяжело, с присвистом. Лицо — серое, изможденное. Я накинула на него старый клетчатый плед, тот самый, что вязывала еще для Билла, когда он был маленьким. Он даже не шевельнулся. Спящий солдат в моей кухне. Господи, до чего же мы все дожили.
Приглушила свет шаром. Тени сразу поползли по стенах, длинные и уродливые, как те твари, что охотятся сейчас на наших. В дверном проеме возник Сириус. Шел, не поднимая глаз, будто призрак. Взял свою вечную чашку с холодной гущей и побрел обратно, в свой кабинет, похожий на склеп с бумагами. Не сказал ни слова. Он и так почти перестал говорить. С тех пор, как не вернулись девочки.
Девочки. Кэтрин и Тонкс. Я до сих пор зову их так про себя. Одна — вся из стали и тишины, другая — как фейерверк. А для меня — просто девочки, которых нужно накормить горячим супом и укутать в одеяло.
И одна из них носит под сердцем ребенка. Четвертый месяц. Я видела, как она утром, до того как уйти, отвернулась к стене, чтобы скрыть легкую тошноту. Как ее платье стало тесновато в талии. Сириус, бедный, слепой мальчик, ничего не замечает, заеденный своими демонами и картами. А я вижу. Я всегда вижу. И эта тайна горит у меня внутри раскаленным углем.
И теперь их нет. Уже несколько дней. И эта тишина без их голосов давит на уши хуже любого крика. Где ты, девочка моя? В этом безумном мире, в этом проклятом доме, этот ребенок будет и моим. Шестеро моих мальчишек родились в такой же войне. И только моя доченька, моя Джинни ребенок мира.
Подошла к раковине. Гора грязных кружек. Руки сами потянулись к воде, но вдруг отключились, повисли плетьми. Уперлась в холодный кафель и уставилась в черное окно. В нем отражалась я — растрепанная, с сединой у висков, которую я уже и не пытаюсь скрывать. Старая, испуганная женщина на чужой, проклятой кухне.
Сассекс. Четверо детей.
Слова впились в мозг, как заноза. Четверо. Их было четверо. А у Кэтрин сейчас — один. Один, самый хрупкий, самый беззащитный. И он там, борется за жизнь в утробе матери, которая бегает по полям сражений. Те дети — магглы. Ничего не знали. А этот… этот будет знать все. Слишком много. Слишком рано.
Ладонь сама сжала край стола, пока не побелели костяшки.
А где мои? Где мои дети?
Перси… Мой мальчик. Сидит сейчас в своем кабинете в Министерстве, в самом сердце того безумия.
Билл,Чарли… Далеко, слава богу.
Фред и Джордж. Ох, уж эти двое…
Рон. Джинни. В Хогвартсе, который больше не крепость.
И Гарри. Бедный, бедный мальчик. Храбрый, добрый, с сердцем льва. И он там же, в самой пасти. Из-за него Дамблдор и ушел. Потому что он не смог молчать, потому что он учил других детей защищаться. Как его отец. И как Лили. Как Сириус. И теперь на него одного обрушилась вся ярость Министерства. Сириус сходит с ума, а я… а я смотрю в окно и думаю: «Держись, сынок. Держись». Потому что он тоже мой. С самого того дня, когда я увидела его на вокзале Кингс-Кросс, маленького и потерянного, он стал моим.
Из горла вырвался сдавленный стон. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как подкатывает тошнотворная волна паники. Нет. Не сейчас. Не здесь. Я не могу. Я должна держаться за троих. За себя, за того малыша, что даже не догадывается, как сильно его уже ждут, и за того мальчика на передовой, который взял на себя непосильную тяжесть.
Я глубоко, с усилием вдохнула. Вытерла лицо подолом фартука. Выпрямилась.