- Нет, — сказала я себе жестко, по-матерински. — Нет. Они вернутся. Все. Она вернется. С ним. И Гарри вернется. Я не отдам им никого. Ни за что. И первым делом, когда они переступят порог, я накормлю всех до отвала и уложу спать. А все эти дураки-мужчины будут ходить на цыпочках. А Гарри… Гарри я испеку его любимый лимонный пирог. Огромный. Чтобы хватило на всех.
И я развернулась к плите, чтобы включить огонь под чайником. Потому что какая бы ни была война, все те, ко выходит из этого дома должны быть накормлены по возвращении и обогреты. И их старенькая Молли — та, что будет встречать их с пирогами, — обязана для этого выстоять.
***
Воздух в Запретном лесу был тяжелым, пахло грозой и гниющими листьями. Кэтрин пробиралась между вековых дубов, и каждый шорох заставлял ее вздрагивать. Ветер свистел в вершинах деревьев, словно предупреждая об опасности.
Из-за замшелого валуна возник Хагрид. Но это был не прежний добряк-великан. Его плечи были ссутулены, а в глазах, красных от бессонницы, стояла такая тоска, что Кэтрин невольно остановилась.
— Все кончено, — его голос был глухим, как подземный гул. — От Олимпии... — Он протянул ей смятый сверток. Бумага была испачкана землей, будто его сжимали в кулаке. — Великаны... стадо Годка... присягнули Ему.
Он отвернулся, сгорбившись еще сильнее.
— Гургут... — Хагрид сглотнул ком в горле. — Помнишь, я про него рассказывал? Думал, друг... А он... он первым склонил колено. Говорит, «сила должна быть с сильным».
Кэтрин молча взяла сверток. Он был невероятно тяжелым, будто в нем был не пергамент, а камень разочарования.
— Я им верил, — прошептал Хагрид, ударяя себя кулаком в грудь. — Здесь! Верил, что они поймут! Что мы... что все мы, не такие как все, должны держаться вместе! А они... они как стадо... только сила для них закон.
Потом Кэтрин быстро сунула ему в руки два своих предмета — толстое письмо от Сириуса и маленький горшочек с мазью.
— Для Гарри, — коротко сказала она.
Хагрид кивнул, машинально пряча посылку. Его мысли были далеко. С дальнего холма донесся протяжный вой — не кентавра, а какого-то темного существа. Хагрид вздрогнул, но не от страха, а словно узнавая в этом звуке голос новой, жестокой реальности.
— Беги, — бросил он, не глядя на нее. — И передай... передай, что Хагрид ошибался. Ошибался насчет всех.
Он повернулся и зашагал прочь, его массивная фигура растворялась в сумерках, как призрак былых надежд. Кэтрин сжала в руке злополучный сверток. Теперь это была не просто информация. Это было доказательство того, что война добралась до последних уголков мира, отравляя даже те сердца, в которые они так верили.
***
Пламя в камине вспыхнуло зеленым смерчем, выплюнув в кухню на площадь Гриммо троих покрытых сажей и копотью фигур. Кэтрин, почти без сознания, висела на плече у Тонкс; лицо Тонкс было исцарапано, а мантия порвана в клочья. Сзади, отчаянно чихая, выкатился Наземникус Флетчер.
— Глупые бабы! — взвизгнул он, едва отряхнувшись, тыча грязным пальцем в девушек. — Я же говорил! Лестрейндж! Кто вас, дурех, на него направил? Одни убытки!
За столом сидели Римус и Билл, разбирая старые свитки. Билл мгновенно вскочил, подхватил оседающую Кэтрин и усадил в кресло, сунув ей в руки флягу с водой.
— Римус... — голос Тонкс был хриплым, но ровным, только сжатые кулаки выдавали шок. — Мы потеряли Бонса. Рудольфус... Он был там. Мы не успели его вытащить.
— Потому что вы, как полоумные, ломанулись в лобовую! — Флетчер заходил по кухне, размахивая руками. — Я ж говорил — тихонько, с заднего хода! Бонс и так конченый был! А вы из-за него на рожон полезли! От баб одни беды!
Кэтрин отпила воды, кашлянула, и ее глаза прояснились. Она тряхнула головой, сметая пепел с волос.
—Он прикрыл нас, кретин! — ее голос сорвался на рык. — Он крикнул, чтобы мы бежали, а ты... ты драпанул при первом же «Редукто» Лестрейнджа, как таракан из-под тапка!
Флетчер, фыркнув, обратился к Римусу, ища поддержки у «трезвомыслящего» мужчины:
—Римус, ну ты же понимаешь! Ну нельзя с ними на дело! Ну, бабы дуры, чего с них взять... Бонс — информатор, расходный материал! — Он подмигнул, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Только ты это Блэку не говори, а? По-братски, ну...
Удар был стремительным и точным. Не размашистым ударом Сириуса, а коротким, хлестким апперкотом, вложенным во всю силу зажатой годами ярости. Костяшки Римуса впились в челюсть Флетчера с глухим хрустом. Тот отлетел к стене и осел на пол, охватив лицо руками, с глупым и потерянным выражением глаз.